— Сто сорок. Стоя на месте.

— Сидя, — поправляет он шёпотом.

— Тем хуже для тебя.

Между нами десять сантиметров воздуха, которым невозможно дышать, и я на корточках между его коленей, и его рука в моих руках, и мы оба знаем: если кто-то двинется на эти десять сантиметров, перемирие кончится. И кончится не дракой.

Двинуться должна я. Он сложил себя на скамейке, отдал руку, сказал «да», сказал «не надо», и больше не сделает ни шагу. Он скорее снова разобьёт эти костяшки о мешок, чем потянется ко мне сам. Власть сейчас у меня, он отдал её целиком, без условий, и сидит, и ждёт, что я с ней сделаю.

И я беру свежий марлевый бинт.

Потому что у меня есть Танька. Потому что если я сейчас закрою эти десять сантиметров, я потеряю голову, а с ней пояс, контракт, замок на двери съёмной комнаты. Потому что я трусиха, и потому что я не трусиха, потому что отступить сейчас труднее, чем сделать шаг.

Я начинаю мотать. Запястье, пясть, петля между пальцами, возврат к запястью. Каждый виток ровный, в меру, не перетянутый, не слабый. И я чувствую, как он медленно выдыхает, как отпускает себя, как опадают натянутые канаты его плеч, и не знаю, облегчение это или то же, что грызёт сейчас меня.

Его пальцы чуть сгибаются навстречу моим, когда я протягиваю бинт между средним и безымянным. Рефлекс. Тело, которое тянется к прикосновению, пока хозяин считает секунды, и градусы, и статьи кодекса. Пальцы задевают мою ладонь, и в точке контакта меня прошивает от кончиков вверх, в локоть, в плечо, в шею, в виски, и я стискиваю зубы и веду бинт дальше, и он убирает пальцы, осторожно, будто обжёгся.

Последний виток. Пластырь. Я отрезаю полоску ножницами, фиксирую край, разглаживаю. Большой палец сам собой проходит ещё раз по его запястью, по пульсу, который не особо успокоился, и задерживается на удар дольше, чем нужно.

Я встаю. Колени хрустят. Между нами снова появляется метр воздуха, нормального, дышащего, и я почти жалею об этом.

— Готово, — говорю, и голос садится. — Нельзя быть таким бережным с другими и так плевать на себя. Не давай бинту присыхать, только хуже будет.

Он смотрит на свою перебинтованную руку. На белый бинт, ровный, без единой складки. Сгибает пальцы, медленно, проверяя. Потом поднимает на меня глаза.

— Ты могла затянуть туже, — говорит он тихо. — Как в первый день. Чтобы я понял, где моё место.

У меня внутри всё сжимается.

Потому что он сказал это без обиды, просто, как факт. Он думает, что я всё ещё могла бы. Что где-то под этой перевязкой я по-прежнему вижу его так же, как в первый день: непрошеного, занявшего Мишино место, чужого, которого надо наказать тугим бинтом. Он допускает, что я могла сделать это снова и не дрогнуть, и в его голосе нет упрёка, только готовность это принять, и от этой готовности мне хочется сделать что-нибудь страшное, потому что он не понимает, совсем не понимает, что происходит у меня внутри.