Она наклоняется. Её дыхание на макушке, тёплое и неровное, а потом её губы касаются моих волос, того места, где лежит ладонь.
И меня отпускает. Совсем.
Глава 29. Марат: Вещи
Её дыхание возвращает меня.
Не слово, не имя, а просто выдох, короткий и тихий, и её пальцы в моих волосах сжимаются чуть крепче и разжимаются, и я открываю глаза, и мир возвращается постепенно: сначала размытые пятна, потом контуры, потом грязный линолеум под моими коленями и её босые ступни в сантиметрах от моих рук, и темнота коридора, и жёлтый свет из кухни, и запах, который никуда не делся, и тела на полу, которые никуда не делись, и нужно встать, потому что стоять на коленях можно бесконечно, но они всё ещё в этой квартире, и каждая секунда здесь отравляет.
Встаю. Ноги держат тяжело, как после двенадцатираундового боя, когда адреналин уходит и оставляет после себя вату и свинец, и тело вдруг вспоминает, сколько оно весит, и каждый килограмм тянет к полу. Её рука соскальзывает с моей макушки и задевает ухо, и от этого короткого случайного касания по позвоночнику проходит волна, тёплая и медленная, от которой хочется закрыть глаза и не открывать.
Не сейчас. Потом. Если будет потом.
— Собирайтесь.
Голос чужой, низкий и хриплый, будто связки ободрали изнутри. Марина смотрит на меня, и в её глазах короткий вопрос, «куда», который она не задаёт вслух, и я вижу, как она проглатывает его, потому что «куда» сейчас не имеет значения, имеет значение только «отсюда», и она понимает это до того, как я успеваю объяснить.
Кивает.
Разворачивается, берёт сестру за руку, и они идут по коридору к дальней двери, и я иду за ними и встаю в дверном проёме спиной к коридору, плечами перекрывая проём. Не потому что кто-то из тех троих встанет в ближайший час. А потому что мне нужно стоять между ними и тем, что за спиной, и это единственная задача, на которую мой мозг сейчас способен, простая, как рефлекс: загораживать.
Комната. Десять квадратов, может одиннадцать. Обои в мелкий цветочек, выгоревшие до бледно-жёлтого, и под отошедшими краями серая штукатурка. На подоконнике — шлем, который я оставил в зале для нее, и она забрала. Стол у окна с рисунками и цветными карандашами, и я вижу улитку и робота в очках и кривой мотоцикл, который похож на мою хонду, если очень хотеть, и я хочу, и он похож. Шкаф с дверцей на одной петле, из него торчит рукав чего-то детского и полосатого. И одна кровать.
Полуторка, продавленная посередине, бельё застирано до прозрачности. Две подушки: нормальная у стены и маленькая, с облезлым голубым чехлом, на краю. Два углубления в матрасе, и мне не нужно быть аналитиком, чтобы прочитать их: глубокое у края, у двери, и мелкое у стены. Она спала у края. Между сестрой и коридором. Каждую ночь. Не потому что ей нравился край, а потому что край ближе к двери, а дверь это направление, откуда приходит опасность, и её тело стало живым щитом, двадцатилетняя девочка вместо замка, которого не было, и я стою в проёме и смотрю на эту кровать, и дыхание останавливается, и внутри поднимается не кипяток, а что-то другое, холодное и точное и абсолютно ясное, с арифметикой, с количеством шагов, с углом поворота, и я разворачиваюсь к коридору.