Разжимаю пальцы. Он сползает по стене на пол, оставляя тёмную полосу на обоях. Дышит. Влажно, булькающе, но дышит.
Стою в коридоре. Трое на полу. Кухня залита кровью и рвотой и пивом и битым стеклом. Из крана капает, ровно и мерно. Руки трясутся так, что я не смог бы сжать кулак, даже если бы понадобилось. Пульс бьёт в уши и в зубы и в глазницы. И ярость не уходит. Стоит внутри раскалённым столбом, и цели больше нет, и некуда бить, и она мечется и ищет выход, и я стою и трясусь в тёмном коридоре чужой квартиры и не могу ни остановиться, ни двинуться, потому что если двинусь, вернусь и продолжу, а останавливать себя нечем.
Звук.
Из глубины квартиры. Тихий, металлический. Задвижка. Скрип дверных петель. И шаги, лёгкие.
Она выходит из темноты коридора в жёлтый кухонный свет.
Босая. Старая футболка, домашние штаны. Косы растрепаны. Ссадина на скуле. А за её спиной сестра, обеими руками вцепившаяся ей в футболку, лицо спрятано между лопаток, плюшевый медведь прижат к груди так, что у него сплющилась голова.
Рина смотрит на меня.
Я стою перед ней залитый чужой кровью с головы до ног, с трясущимися руками и бешеным пульсом и расширенными зрачками, в коридоре, где на полу лежат трое мужчин с лицами, которые перестали быть лицами, и я невменяемый, и ярость всё ещё стоит раскалённым столбом, и я знаю, как я выгляжу, потому что видел своё отражение в зеркале прихожей, и отвернулся, потому что видеть это невыносимо.
Это не спарринг. Сейчас всё по-настоящему, с настоящей кровью на настоящих руках, и я не контролировал силу, и мне было хорошо, и она стоит в трёх шагах от меня и видит всё.
В голове одна затравленная мысль, загнанная в угол, как зверь, которым я только что был. Всё. Она смотрит и видит то, что я есть. Не минутный срыв. Всего. Не тренера в очках с блокнотом, не мягкую маску, не фасад с вежливыми интонациями. Кровь, и тела вокруг, и невменяемое лицо, на котором нет ничего человеческого. Она отвернётся. Сейчас отвернётся, возьмёт сестру и пройдёт мимо, прижимая ребёнка к себе, и не оглянется, и будет права, потому что мимо такого проходят, от такого уходят, такое оставляют в тёмных коридорах и не возвращаются.
Она не отворачивается.
Считываю её лицо по привычке, по тренерскому рефлексу, который включается сам, потому что она в поле зрения, по микрону, по миллиметру, и ищу то, к чему готов. Полшага назад. Белок вокруг радужки. Каменные плечи. Всё то, что было на ринге, когда мой взгляд прошёл через неё и она отступила и я не отвечал два дня, потому что её полшага были приговором, который я заслужил.