Третий. У стола на полу, прижимает полотенце к разбитому лицу. Нос сломан, не мной, ею, и я знаю это по тому, как смещён хрящ, она била локтем назад, и часть мозга это фиксирует и откладывает, но этой части почти не осталось. Увидев меня, он пытается отползти, спина упирается в ножку стола.
— Я ничего не… она сама начала, я просто…
Беру за горло. Поднимаю. Прижимаю к стене. Его ноги болтаются в воздухе, и мне нетрудно, адреналин превратил мышцы в стальные тросы, и я держу его одной рукой на весу и смотрю в его лицо, в кашу из хрящей и крови на месте носа, и единственная мысль, которая ещё держится на поверхности кипятка: мало.
Бью левой в печень, под рёбра. Тонкий поросячий визг. Разжимаю пальцы. Он складывается и падает в собственную рвоту, и звук мокрый и жалкий, и я стою над ним, и мне мало.
Мало за всё. За то, что я сложил за первую неделю по её стойке и по развороту корпуса и по тому, как тело ищет угрозу слева. За кошмар, из которого я будил её, напоминая, где она находится. За всё, о чем я не знаю и о чём догадываюсь и от чего просыпаюсь ночами и готовлю контейнеры руками, которые сейчас хотят убивать.
Возвращаюсь в коридор. Он на четвереньках, ползёт к выбитой двери. Перехватываю за шиворот мокрой майки, ткань натягивается и трещит, поднимаю, разворачиваю, прижимаю к стене. Висит на моей руке, рыхлый и мягкий, без мышечного каркаса, тело, привыкшее давить массой, а не силой, тело, которое умеет пугать только тех, кто меньше и слабее и не может ответить.
Бью. В лицо. И ещё. И ещё. Удары идут не ровно и не размеренно, а рвано и яростно, с вложением всего веса и всего, что стоит в грудной клетке и не находит выхода, и руки трясутся, и пульс колотит в виски так, что я не слышу собственного дыхания, и мир сузился до его лица и моих кулаков, и каждый удар это слово, одно и то же, которое стучит в голове: ещё, ещё, ещё. Не считаю. Не выбираю, куда бить. Не думаю, потому что думать нечем, мозг залило и затопило и в нём не осталось ни одной сухой площадки, с которой можно было бы взглянуть на происходящее и сказать «достаточно». Достаточно не бывает. Не существует — в этой квартире. Его лицо перестаёт быть лицом, превращается в нечто бесформенное и мокрое и багровое, и я продолжаю, потому что между мной и тем, что живёт во мне, не осталось никакой перегородки, и я зверь целиком, без остатка, и зверь хочет бить, и я бью, и зверь хочет ещё, и я бью ещё, и единственное, что отличает меня от него... ничего. Ничего не отличает. Зверю хорошо. И мне хорошо. Перегородки, которую я придумал, чтобы спать по ночам, будто никогда не существовало.