Закрываю глаза. Чёрная вода поднимается, медленно, лениво, как прилив. И в ней — её лицо. Её запах. Звук, который она издаёт сквозь сжатые губы. Слово «пожалуйста». Её пальцы в моих волосах. Её ногти на моей коже.
Вода не отступает. Сейчас в ней нет ничего пугающего. Только зелёные глаза и тепло на ладони.
Я не хочу, чтобы она отступала.
Пегас вздыхает во сне. Его маленькие лапы дёргаются.
Мои глаза закрываются, и я не успеваю понять, когда кончается явь и начинается темнота, и в этой темноте чёрная вода и я — одно.
Глава 14. Рина: Стекло
Он не смотрит на меня.
Всю неделю. Его глаза скользят по моим локтям, коленям, стойке, стене за моей спиной — по всему, что не я. Он смотрит на моё тело как на чертёж. Углы, линии, градусы. Я — учебное пособие на шарнирах.
В понедельник его лоб лежал у меня на плече. Его дыхание обжигало мне шею. Его палец рисовал дугу по моему ребру, и звук, который вышел из его горла, прошёл через мою ключицу и остался жить где-то под рёбрами, и до сих пор живёт, и я не могу его оттуда выселить.
Во вторник он говорит «доброе утро» голосом, которым зачитывают прогноз погоды.
И всё.
Контейнер на скамейке. Протеин в шейкере. Программа на листке. Разминка, кросс, мешок, лапы, растяжка. Он стоит в двух метрах, и эти два метра — полярный круг, и я мёрзну, и злюсь, что мёрзну, потому что я не должна трястись от того, что мужчина, который мне чужой, перестал на меня смотреть.
Раньше, когда ставил мне стойку, его пальцы ложились на бедро, на лопатку, на рёбра — быстро, профессионально, но они ложились, и от каждого касания по коже шла волна, тёплая, тяжёлая, и мне приходилось стискивать зубы, чтобы не выдохнуть слишком громко. Теперь он показывает руками в воздухе. На себе. На мешке. Если нужно поправить — говорит: «Левое плечо ниже на два сантиметра.» Раньше он бы тронул это плечо и опустил сам.
В среду я роняю бинт. Он наклоняется одновременно со мной, наши пальцы сталкиваются над полом, и он отдёргивает руку.
Мурашки. Они теперь со мной постоянно. Стоит ему открыть рот — и они бегут от затылка вниз по позвоночнику. Я покрываюсь гусиной кожей от звука его голоса, как малолетка.
В четверг не выдерживаю.
— Вознесенский. Ты сегодня еще тише, чем вчера. Мне беспокоиться? Готовишься принять обет молчания?
— Работай.
— Ты мне теперь слова будешь как белки, по граммам отвешивать?
Он поднимает глаза. На секунду. В его зрачках мелькает что-то тёмное, и от этого мелькания мне бросает жар в лицо и вниз живота, и я хочу, чтобы он посмотрел дольше, чтобы оно не пряталось.
Прячется.