Она стоит с перчатками на руках, с этой своей улыбкой, которая живёт только в одном уголке губ, с прикушенной нижней губой и потемневшими глазами, и смотрит, как я ухожу, и я чувствую её взгляд затылком, спиной, поясницей, и ниже, и ухожу, не оборачиваясь, и выхожу в коридор, и упираюсь спиной в стену, и закрываю глаза.
Дышу. Четыре секунды вдох, семь задержка, восемь выдох.
Бесполезно. Абсолютно бесполезно. Тело горит и не собирается успокаиваться. В штанах больно, не от возбуждения (от него тоже), а от того, как резко и сильно это пришло, без предупреждения, без нарастания, от одного касания перчатки через ткань, и я стою в коридоре спортивного центра, и у меня профильное образование и библиотека в четыреста томов, и я не могу справиться с собственным телом, потому что девушка с зелёными глазами провела по моей груди кожаной перчаткой.
Чёрная вода на дне стоит тихо.
Она не бушует. Не бьётся о стенки. Она лежит гладкая, ровная и тёплая, как нагретый камень, и в ней отражается не потолок, не тьма, а зелёный свет, и ей хорошо. Как будто то, что сейчас произошло — не катастрофа, а самое большое благо.
Как подсолнух, провернувший тяжёлую голову к первому за всю жизнь солнцу.
Я сглатываю. Открываю глаза. Иду к раковине в мужской раздевалке и открываю холодный кран. Плещу в лицо. Ещё раз. Вода ледяная, бьёт по скулам, затекает за шиворот, и я стою над раковиной, и с моего подбородка капает, и в зеркале человек с мокрым лицом и расширенными зрачками, и этот человек потерял голову.
Не теряет. Уже потерял. Прошедшее время. Свершившийся факт.
Я вытираю лицо бумажным полотенцем, надеваю очки и выхожу в коридор встречать Дэна и Санька, потому что живые люди, чужой шум, чужие голоса, это единственное, что сейчас может удержать меня от того, чтобы вернуться в зал и сделать всё, что она только что молча попросила меня сделать.
Глава 18. Рина: Белый
Скакалка щёлкает по полу, и я гоню себя в этот ритм, пытаюсь загнать в него мысли, чтобы они выстроились в колонну и шли, как положено, к голове. Не идут. Лежат внизу живота тёплой тягучей лужей, и каждый подскок отдаётся там, где не должен, мягким толчком, от которого подгибаются колени.
Триста двадцать два. Триста двадцать три.
Я только что провела по его груди перчаткой и почувствовала, как его повело, целиком, от горла до колен, и он ушёл в коридор спасаться от меня, а я стою тут и прыгаю, и мне это нравится. Нравится так сильно, что пересох рот и потяжелели веки, и я не могу понять, где у меня кончится храбрость и начнётся настоящий страх, не этот сладкий вязкий, от которого покалывает подушечки пальцев, а тот, от которого стекленеют глаза и пропадает звук.