Джеб. Кросс.
Мой мозг обрабатывает фразу с задержкой в полсекунды, потому что она произнесла «соски» тем же тоном, каким говорит «мидл-кик», буднично, технично, и я не сразу понимаю, что речь не о технике удара.
— Про пирсинг, — уточняет она и бьёт мидл.
Лапа принимает удар. Цепочка команд в моей голове обрывается.
— И что нашла? — Мой голос ровный. Это стоит мне усилия, которого хватило бы на три раунда с тяжеловесом.
Она делает шаг назад, встряхивает перчатки, и смотрит на меня с выражением, которое я видел у адвокатов в кино, когда они задают свидетелю вопрос, ответ на который уже знают.
— Читала, что такое делают либо контрол-фрики, либо адреналиновые наркоманы.
Пауза. Она смотрит на меня, ждёт.
— Типировать людей по модификациям тела, — говорю я, выбирая слова, как хирург выбирает инструменты, каждое точно, каждое стерильно, — не самая разумная вещь.
Я знаю, что произношу это с особенной иронией, учитывая, что занимаюсь ровно этим каждый день: читаю её по жестам, по стойке, по тремору, по углу поворота стопы.
— Соответствие может быть одно, — продолжаю. — Может быть два. Или ни одного.
В моей голове, за предохранителем, в тихой каморке, куда я складываю правду: оба. Она попала на все сто. Контроль и адреналин, боль как заземление, и вспышка, после которой мир становится резче, чётче, управляемее. Я делал это не ради эстетики. Чтобы почувствовать, что тело моё, что я в нём живу, что оно слушается, что границы между мной и миром проходят там, где я решил, а не там, где решил кто-то другой.
Она не отводит глаз.
— А ещё, — говорит она, и голос снижается на полтона, и в нём появляется та хрипотца, от которой у меня каменеют мышцы вдоль позвоночника, — читала, что чувствительность повышается. Что каждое прикосновение ощущается… — она подбирает слово, и я вижу, как она облизывает губу, быстро, кончиком языка, — остро. Что даже ткань чувствуется. Это правда?
Я стою с лапами в руках, и между мной и ответом на этот вопрос тонкая плёнка из вежливости и дистанции и сложных книжных конструкций, и эта плёнка сейчас такая тонкая, что если я отвечу честно, если скажу «да, каждое прикосновение, каждый шов, каждый порыв холодного воздуха», если я это скажу, плёнка лопнет, и то, что за ней, хлынет, и я не уверен, что смогу его остановить.
Я открываю рот.
Я не успеваю подставить лапы, когда она вскидывает руку. Не для удара.
Её рука в боксёрской перчатке поднимается и проводит по моей груди — лёгким, скользящим, почти невесомым движением вниз, по центру грудной клетки. Жёсткая кожа цепляет ткань майки. Ткань сдвигается, проходя по правому соску, слегка, на миллиметр, вбок и обратно.