Мой мозг останавливается.
Не замедляется. Не сбоит. Останавливается. Чистый экран, без единой строчки, белый шум на всех каналах, и тело под этим белым шумом горячее и тяжёлое, и кровь отливает от головы и уходит вниз, в живот, ниже, и я сижу рядом с ней на полу, и она лежит на спине, и расстояние между моим лицом и её лицом сорок сантиметров, может тридцать, и она только что слизнула мой пот с губы, глядя мне в глаза.
Тело знает, что делать. Тело хочет опуститься на локтях над ней, накрыть её собой, вжать в мат, провести языком по тому же месту, где прошёл её язык, собрать её вкус, который смешается с моим, и тело подаётся вперёд на полсантиметра, и я ловлю себя и останавливаюсь.
Она видит. Видит это полудвижение, этот обрыв. И улыбается. Не открыто, не широко. Уголком. Одним левым уголком губ, и ресницы по-прежнему опущены, и взгляд из-под них идёт прямо в центр моей грудной клетки, туда, где всё горит.
Я выпрямляюсь. Резко, одним движением, спина вертикально, плечи назад. Мои руки лежат на коленях, и я вижу, что пальцы побелели от того, как сильно я сжимаю собственные колени, и я заставляю себя разжать их.
— Левая стопа, — говорю я, и голос выходит ниже на тон, может два, и я не могу это исправить, потому что горло пересохло и слова цепляются за связки. — Следи за левой стопой. Это единственный маркер.
Она тянет паузу. Лежит, смотрит на меня снизу. Потом поворачивает голову к экрану.
— Левая стопа. Поняла.
Я разворачиваюсь к ней спиной, встаю, и иду к мешку, и стою лицом к мешку, упираясь лбом в кожу, и дышу запахом старой набивки и моего собственного пота, и считаю: четыре, семь, восемь. Четыре, семь, восемь. Четыре…
На этот раз дыхательная техника не помогает вообще.
Вторник следующей недели. Вечерний блок, лапы.
Весь день шёл нормально. Утренний бег, работа на координацию, обед, дневной сон. Послеобеденная техника, разбор ошибок. Всё по плану.
Лапы. Она в боевой стойке, я напротив. Джеб, кросс, мидл, лоу. Ритм нарастает, она входит в поток, удары чистые, быстрые, вложение хорошее. Я ловлю и смещаю, задаю углы, усложняю.
— Двойка, мидл, выход, — командую.
Она бьёт. Чисто.
— Ещё.
Бьёт. Лапа хлопает, звук гулкий, полный.
— Финт верхом, лоу, кросс.
Финт, удар, удар. Её лицо сосредоточено, губы сжаты, зелёные глаза зафиксированы на лапах. Рабочая машина. Богиня войны в чистом виде, без примесей, без игры, и мне так хорошо наблюдать за ней в этом режиме, что я на секунду теряю бдительность.
— А вот кстати, — говорит она, не прерывая серии, джеб влетает в лапу между словами. — Я погуглила. Про соски.