Тело реагирует.
Не часть тела. Всё тело. Целиком. Сигнал уходит от точки контакта вниз по рёбрам, в солнечное сплетение, оттуда в живот, в пах, в бёдра, и обратно вверх, в горло, и я втягиваю воздух сквозь стиснутые зубы, резко, со свистом, и челюсть сжимается так, что слышу собственные зубы, плечи уходят назад, спина выпрямляется, и каждый мускул от шеи до поясницы натягивается, будто кто-то повернул лебёдку, и пальцы внутри лап сжимаются в кулаки, и я не могу это контролировать, не могу, потому что она задела точку, к которой подведены все провода, все без исключения.
Она стоит в полушаге от меня и смотрит. На мою грудь, где ткань вернулась на место и под ней видно, как поднялся сосок от прикосновения, отчётливо, сквозь тонкий хлопок. Потом медленно поднимает глаза к моему лицу.
Улыбается. Закусывает губу. Зелень в глазах расплавленная, тёмная, торжествующая.
— Правда, — говорит она.
Мне хочется сбросить лапы, взять её за бёдра, поднять, вжать в канаты и целовать, пока у обоих не кончится воздух, и потом не целовать, а кусать, мягко, в шею, под ухом, и чувствовать зубами, как она вздрагивает, и хочу знать, какой звук она издаст, когда я проведу языком по её ключице, и хочу, и хочу, и это «хочу» такое новое, такое правильное, такое плотное и объёмное, что занимает всё пространство в черепе, вытесняя кислород, и я не дышу, и перед глазами темнеет по краям.
Я делаю шаг назад.
— Заканчиваем, — говорю я и слышу свой голос со стороны: глухой, низкий.
— Почему?
— Потому что ты слишком взвинчена. Нервная система перегрета. Концентрация падает.
Она наклоняет голову.
— Это я взвинчена?
Я стягиваю лапу с левой руки. Правую. Складываю на скамейку. Не смотрю на неё, потому что если посмотрю, она увидит всё, что я только что прокрутил в голове, потому что сейчас мне кажется, что оно написано на моем лбу, я чувствую, как горят скулы, как пульс бьёт в шее, и если она посмотрит на мои спортивные штаны, то разговор закончится совсем иначе, чем я могу допустить в этом зале, в это время, в этих обстоятельствах.
Телефон вибрирует в кармане рюкзака. Я слышу его, вытаскиваю, и имя на экране приходит как подкрепление в осаждённую крепость: Дэн.
— Да, — говорю в трубку.
— Братан! — Голос Дэна, громкий, раздолбайский, с фоновым смехом Санька. — Мы с Саньком мимо проезжали, ну как мимо, целенаправленно пёрлись через весь город, но это детали. Хотим глянуть, где ты людей ломаешь. Можно к тебе заскочить?
— Да, — говорю я и кладу трубку, и оборачиваюсь к Рине, и на мне уже фасад, собранный на скорую руку из того, что было под рукой: ровные глаза, спокойное лицо, тренерский голос. — Я отлучусь. Разминайся, я вернусь.