Чёрная вода стоит высоко. Она не уходит. Она стоит и смотрит на щенка, и на блокнот, и на мои руки, которые сегодня не сломали ничего и никого, а вместо этого подняли из лужи живое существо и составили расписание для другого живого существа. И в этом взгляде нет ни раскаяния, ни мягкости — только настороженное, звериное внимание.
Она не стала ручной. Она просто нашла новое применение.
Я не доверяю ей. Я не буду ей доверять. Не после субботы. Не после улыбки на собственном лице, пока пальцы ломали чужой нерв.
Но я фиксирую: сегодня она не разрушила ничего.
Пегас вздрагивает во сне. Лапы дёргаются — бежит за кем-то в щенячьем сне, за мячом, за бабочкой, за собственным хвостом. Я кладу ладонь ему на бок. Рёбра ходят под пальцами, мелкие, хрупкие. Сердце стучит.
Завтра — вторник. Восемь утра.
Она придёт, и мы начнём.
Глава 11. Рина: Рельсы
Он ждёт меня у входа.
Прислонился к стене спиной, одно плечо выше другого, колено согнуто, подошва кроссовка упирается в бетон. Очки на месте. Блокнот в руке. Он что-то пишет, не поднимая головы, и утреннее солнце ложится на его белые волосы так, что они кажутся прозрачными, как стеклянная лапша.
Я замедляю шаг. Не потому что хочу, а потому что мой взгляд цепляется за полоску кожи между нижним краем футболки и резинкой штанов, и эта полоска живёт своей отдельной жизнью, расширяясь на вдохе и сужаясь на выдохе, и штаны сидят низко, и косые мышцы обрисованы так, что я могу пересчитать каждое волокно, и вчера в раздевалке я видела всё это вблизи, мокрое, и мой мозг услужливо проигрывает вчерашнюю картинку поверх сегодняшней.
Я заставляю себя смотреть ему в лицо. Это не сильно помогает.
Он поднимает глаза от блокнота.
— Доброе утро.
— Доброе.
Голос ровный. Я горжусь этим голосом. Внутри он звучит совсем иначе.
Он убирает блокнот в задний карман. Выпрямляется, и стена за его спиной кажется маленькой, и дверной проём кажется маленьким, и утро кажется маленьким рядом с его ста девяноста шестью сантиметрами, и мне снова приходится задирать подбородок.
— Сегодня начинаем с бега. Стадион, шесть кругов.
Мои брови взлетают. Кросс вместо скакалки. Мне хочется спросить «с каких пор мы бегаем?», но я прикусываю вопрос, потому что вчера я влетела в мужскую раздевалку и спросила его про проколотые соски, и мой лимит дурацких реплик исчерпан на всю неделю вперёд.
Киваю.
Мы выходим через заднюю дверь. Стадион, потрёпанный, с выцветшей разметкой и подгнившими трибунами, лежит в утренней тени комплекса. Воздух ещё не раскалился, но земля уже тёплая, и от резиновой дорожки тянет знакомым запахом нагретого каучука.