Его губы растягиваются в улыбке, и он приоткрывает глаза.
— Обдрочился. — Смеется на выдохе. — Я должен был перебрать варианты, каждый сценарий, каждую позицию.
— Прям каждую?
— Кроме последней.
— Когда ты сверху?
Его подбородок чуть двигается в кивке.
— Это опасная зона. Была. Я не планировал рисковать. Но ты решила иначе и сказала «пожалуйста», и здравый смысл отключился.
— Из-за «пожалуйста»?
Его лицо становится серьёзнее, острее.
— «Пожалуйста» от Марины Фаттаховой — самое ценное слово для меня. Я не смогу отказать, даже если ты попросишь убить кого-нибудь.
Это не звучит как шутка. И я в этом уже убедилась.
— Не говори так. Я бы никогда не попросила тебя о таком.
— Я знаю.
— Хорошо.
Его пальцы на моём животе чертят медленные ленивые круги.
— Хорошо, — повторяет он тихо.
У меня мокро под глазами, от чувства, которое не помещается внутри и течёт наружу, и я не вытираю, потому что мне не стыдно перед ним, мне вообще больше не стыдно, ни за что.
Он придвигается ближе, и его губы находят мокрую дорожку на моей щеке и идут по ней вверх, собирая соль, медленно и невесомо, от виска к углу глаза, и целуют закрытое веко, и его ресницы щекочут мне кожу, и я чувствую его улыбку рядом с моим глазом.
— Ещё.
Он целует вторую дорожку на другой щеке, и я смеюсь сквозь слёзы, и он улыбается мне в скулу, и я чувствую изгиб его улыбки на своём лице.
— Ещё...
Его взгляд темнеет, и он целует меня, прикусывая нижнюю губу, так же, как я его, и его пальцы сжимают мой бок.
— Ещё...
Глава 42. Марат: Константа
Неделя.
Семь дней, в течение которых я произношу слово «тренировки» с завидной регулярностью, и с нулевой результативностью. Каждое утро я просыпаюсь с твёрдым намерением вернуть нас в расписание, и каждое утро Марина делает что-нибудь, от чего расписание теряет смысл: трогает меня за шею, проходя мимо на кухню, или потягивается в дверном проёме так, что футболка поднимается и полоска живота ловит свет, или просто смотрит зелёными сонными горячими глазами, и мой мозг обнуляется, и я обнуляюсь вместе с ним, и через час мы снова в постели, и контейнеры пустые, и Пегас вздыхает у закрытой двери.
Я обнаруживаю за собой вещи, которых раньше не замечал. Я могу лежать и смотреть, как она спит, двадцать минут, не шевелясь и не проверяя время, и мой мозг, который обычно выстраивает очередь задач ещё до того, как я открою глаза, молчит и ничего не хочет, кроме того, чтобы она не просыпалась и не убирала ладонь с моей груди. Я обнаруживаю, что моё тело, которое я всю жизнь воспринимал как инструмент, превратилось в чувствительную территорию, на которой она оставляет следы, и каждый след горит и зудит и я не хочу, чтобы они заживали. Царапины на спине от её ногтей. Засос на ключице, который я трогаю пальцами перед зеркалом, когда она не видит. Полукруг от её зубов на плече, который бледнеет к вечеру, и я жду нового.