«Мне нужен мой тренер.»
Отправляю. И сразу, пока не включилась защита, пока не сказала себе «не смей нуждаться»:
«Мне нужен ты.»
«Доставлено».
Минута. Пять. Десять. «Доставлено» не превращается в «прочитано». Экран гаснет, я касаюсь его, он загорается, «доставлено», гаснет, касаюсь, загорается. Долго. Пока не кладу телефон на тумбочку экраном вверх, и не ложусь, и не смотрю в потолок, и не думаю о том, что на другом конце города его телефон лежит экраном вниз, или выключен, или он смотрит на моё имя и не открывает, и каждый из этих вариантов — отдельная разновидность тишины, и ни от одной из них мне не становится легче.
Суббота. Его нет.
Восемь утра. Зал. Пустая полка. Тренируюсь по его расписанию, бью его комбинации.
Проверяю телефон.
«Доставлено».
Марат Вознесенский пропал.
Глава 25. Марат: Монстр
Пятница.
Четыре утра. Не спал. Пегас лежит у меня на груди, сопит в ключицу, и его маленькое сердце стучит часто и ровно, и я считаю удары, потому что считать проще, чем думать. На сто шестьдесят первом мозг всё равно подбрасывает картинку, и я ничего не могу сделать, потому что мозг — это тоже я.
Её лицо. Полшага назад. Глаза.
Не злые. Не закрытые. Не «стеклянные», какими они бывали в первые дни, когда она отключалась и уходила в свой стеклянный колпак. Это было бы проще.
Было другое. Широко раскрытые, с белком вокруг радужки, зелень яркая от адреналина. Она смотрела на меня так, будто видела впервые. Будто все предыдущие недели — блокнот, контейнеры, лапы, мост, переписка, руки на её талии, её пальцы в моих волосах — стёрлись, и осталось только то, что стояло перед ней на ринге с пустыми глазами и раскрытыми кулаками. Будто я — самое страшное, что она видела в жизни.
Будто я сделаю с ней что-то плохое.
Ни разу. За весь месяц — ни разу. Она не смотрела на меня так. Даже в первый день, когда не знала меня и отказалась работать, не глядя в лицо, даже тогда это был не страх. Это было недоверие, холод, защита. А вчера на ринге — страх. Чистый, первобытный, животный.
Пегас ворочается, утыкается мокрым носом мне в шею. Глажу его по загривку, и под пальцами мелкие жёсткие завитки, и он тёплый, и ему достаточно моей руки на спине. Он не знает, что эта рука делала вчера. Ему всё равно. Собаки не умеют бояться того, чего не видели.
Она видела.
И я не могу быть уверен, что она ошиблась.
Мысль приходит медленно, как температурный показатель на градуснике, и от неё делается холодно — не снаружи, а изнутри, глубоко, в том месте, где рёбра крепятся к позвоночнику. Я не могу быть уверен. Потому что вчера на ринге я не терял контроль. Не был в аффекте. Не «сорвался». Я стоял, и бил, и видел, куда бью, и знал, сколько силы вкладываю, и мне было хорошо. Спокойно. Правильно. Если человек, который делает это осознанно, окажется рядом с ней в момент, когда его зальёт, — где гарантия? Какой алгоритм её обеспечит?