Его взгляд попадает в меня. В нём чёрное, густое, слепое — и оно направлено не на Костяна, а на меня, потому что я встала на пути. Зрачки огромные, радужки нет, рот приоткрыт, лицо мокрое, и на долю секунды я вижу то, что живёт в нём, то, о чём он рассказывал на мосту, и моё тело делает полшага назад раньше, чем голова включается.
Полшага.
Он видит.
Чёрное гаснет рывком, как экран. Из-под него проступает ужас — белый, от которого лицо теряет цвет, и на переносице проступают веснушки, которых я раньше не замечала. Он смотрит на меня, и я смотрю на него, и между нами полшага, и для него эти полшага перевешивают всё — тренерскую, и мост, и переписку, и «гигантское чувство», и поцелуй в лоб, и двенадцать минут, за которые он себя собрал. Полшага. Я вижу.
Протягиваю очки. Он берёт, надевает, и лицо начинает перестраиваться рывками: вежливость поверх ужаса, слой за слоем. Когда поворачивается к Костяну, голос ровный и почти мягкий:
— Левый локоть уходит при хуке, открываешь печень. Правая нога при лоу-кике на полной стопе, нужно на носке, иначе теряешь вращение и сорок процентов мощности. Клинч грязный — локоть в шею и колено в пах, прямая дисквалификация на любом турнире. Стойка широкая, центр тяжести высокий, подсечка — и ты на полу.
Костян стоит у канатов и дышит ртом, рука на рёбрах. В его глазах — выражение человека, который второй раз наступил на одни грабли и наконец понял, что грабли железные.
— А твоя главная проблема — слишком длинный язык. Я бы советовал поработать сначала над этим.
Перелезает через канаты. Идёт к раздевалке. Спина прямая, руки вдоль тела. Не оборачивается.
— Ебанутый, — говорит Костян, и в его голосе страх, хриплый и сиплый.
Стою на ринге и смотрю вслед. В голове работа, тяжёлая и быстрая: я испугалась, моё тело отступило, полшага, рефлекс, мышечная память, он сам мне это объяснял, сам говорил, что тело делает то, чему его научили, и учила не я. И я знаю, что это рефлекс, а не решение. Но он этого не знает, потому что для него эти полшага — вердикт, и он его уже вынес. И мне нужно ему объяснить, что между ним и моим рефлексом — пропасть, и что я не его боюсь, а своего тела, которое срабатывает раньше головы.
Он выходит из раздевалки в куртке, шлем в руке. Движется к выходу, и я бросаюсь наперерез, и мой голос выходит сбивчивым и путаным — я, которая режет людей словами, стою и не могу собрать предложение:
— Подожди. Это рефлекс. Реакция тела так срабатывает, ты сам мне это объяснял, ты говорил, что тело делает то, чему его научили, и это не про тебя...