Слова рассыпаются, звучат жидко, и я ненавижу себя, потому что мямлю про рефлексы, и голос скачет, и он стоит и слушает, и его лицо не двигается.
— Ты видела меня, — говорит он, когда я замолкаю. Спокойно. Ровно. — И ты испугалась. Правильная реакция. Я такой и есть. И меня стоит бояться. Твой организм отреагировал верно.
Каждое предложение — короткое, отдельное, и он вколачивает их, глядя мне в глаза. Его лицо спокойное, и голос спокойный, и от этого спокойствия у меня леденеют пальцы, потому что он не злится, он за пределами злости, там, где выводы. Посчитал. Вывел формулу. Финальный ответ.
Обходит меня и выходит из зала. Дверь закрывается мягко, без хлопка.
Слушаю, как заводится мотоцикл, и звук уходит по улице и гаснет, и зал наполняется обычным шумом, и я стою посреди него и не знаю, что делать.
Пятница.
Прихожу в восемь. Пустой коридор, свет на линолеуме, запах хлорки и резины. Он не стоит у косяка. В тренерской открываю холодильник: пустая полка. Та, на которой каждое утро стоял контейнер с моей фамилией. Подумаешь, гречка. Подумаешь, курица. Но эта полка была доказательством — ежедневным, молчаливым, — что кто-то встаёт в шесть утра ради того, чтобы я нормально поела, и этого кого-то больше нет, и свет из холодильника бьёт мне в лицо белым и пустым.
Тренируюсь одна. Разминка, скакалка, мешок. Тело работает, руки бьют, ноги двигаются, комбинации выходят чисто, потому что он вложил в меня каждый градус и каждый сантиметр. Слежу за собой в зеркале и его голос в голове комментирует: «короче замах», «ниже центр тяжести», «не смещай вправо», — и голос звучит ясно и низко, и его здесь нет, и от звука его голоса внутри моей головы хуже, чем от тишины: тишину можно заполнить, а его голос не заглушить ничем.
В десять — тренерская. Кушетка, подушка. На стуле зелёный шлем со змеёй. Не могу уснуть от тишины: ни шуршания ручки, ни скрипа стула, ни дыхания в полутора метрах. Смотрю на пустой стул за столом и лежу так долго, что подушка нагревается от щеки.
На обед — протеиновый батончик и кофе из бумажного стакана. Сижу в коридоре, жую. Батончик на вкус как его упаковка, и кофе горький, и я злюсь на себя за то, что за месяц разучилась питаться без его контейнеров, привыкла к его гречке и его салату, и теперь протеиновый батончик, который раньше казался нормальным обедом, вызывает не сытость, а тоску.
Уходя, забираю шлем из тренерской. В автобусе прижимаю к животу.
Вечер. Танька спит, пальцы на моей ключице, присвист на выдохе. Защёлка заперта. Голубой прямоугольник экрана.
Набираю, стираю. Набираю.