Никакой.
Мне даже думать об этом дико. Я бы скорее вырвал себе руки, чем поднял их на неё. Я знаю это. Чувствую это. Каждой клеткой. Но я также знаю, что вчера на ринге чувствовал ровно то же самое: абсолютную уверенность в правильности своих действий. Мозг, который убеждает тебя, что ты контролируешь ситуацию, — ненадёжный свидетель. Особенно мой мозг.
Если бы я когда-нибудь что-нибудь ей сделал. Я не могу себе этого даже представить, но если...
Мысль обрывается. Не потому что я останавливаю её, потому что за ней нет продолжения, нет варианта, нет сценария, в котором я продолжаю существовать после. Это не драматизация. Просто факт, такой же ровный и холодный, как всё остальное: если мои руки причинят ей вред, я перестану быть. Из невозможности. Как если бы лёгкие перестали усваивать кислород, организм не решает умереть, он просто не может иначе.
Шесть утра. Встаю. Пегас скатывается на диван, поднимает голову, смотрит с укором. Кухня. Холодильник. Еда. Я приготовил ее вчера утром, нарезал овощи, сварил крупу. Курица запечённая, не варёная — она сказала «деревянная», я поменял способ приготовления.
Она скоро будет в зале. Без обеда.
Можно отвезти. Поставить в холодильник тренерской и уехать до того, как она придёт. Еда — часть программы. Но если она откроет холодильник и увидит мой почерк — это не еда. Это «я всё ещё здесь, я слежу». И для женщины, которая вчера смотрела на меня так, — это не забота. Это преследование.
Закрываю холодильник.
Она поест батончик из автомата. Или шаурму на остановке. Или ничего, потому что денег нет.
Стою и смотрю на закрытую дверцу, и внутри тянет: отвезти, подкинуть, подложить, позаботиться. Рефлекс, который я выработал за месяц и который не выключается потому, что она перестала быть рядом. Кормить её это единственное, что я умею делать правильно. Единственное, от чего не становится хуже.
Не еду.
Душ. Горячий, потом холодный, потом снова горячий. Стою под водой и смотрю на кафель, и вода течёт по плечам, по спине, и я закрываю глаза, и мозг, мой собственный мозг, подбрасывает не её лицо на ринге.
Подбрасывает другое.
Тренерская. Стена. Её спина, вжатая в бетон. Мои пальцы у неё внутри, где она мокрая и горячая, и она выгибается навстречу, и звук, который она издаёт, тихий, рваный, почти жалобный. Голова запрокинута, шея открыта, и я целую её с зубами, и она хватается за мои плечи, и ногти впиваются в ткань. Бёдра двигаются навстречу моей руке, и она мокрая, насквозь. Мои влажные пальцы на ее клиторе, и звук, который она издает, когда понимает, что именно ее тело может чувствовать, который она выдыхает прямо мне в ухо, и это лучшее, что я слышал в своей жизни.