Ничего не чувствую.
Просто ничего. Как если бы кто-то вынул из этого утра провод, который соединяет внешнее с внутренним, и солнце осталось тёплым, но тепло не доходит. Я стою в нём и не ощущаю.
И я знаю, что вчера, позавчера, любой день в провонявшем потом и мазью зале с ней был больше, чем это утро. Больше, чем любое утро, которое я помню. Потому что рядом с ней мне не нужно было фиксировать параметры, чтобы убедить себя, что мне хорошо. Было просто хорошо. Она шла рядом на пробежке, и я слышал её дыхание, и этого хватало. Она спала на кушетке, и я сидел рядом, и воздух в тренерской пах хлоркой и резиной, и это были лучшие часы моего дня. Не по параметрам, по ощущению. По тому, как грудная клетка расширялась на вдохе чуть легче, когда она была в комнате.
Без неё — и ничего. Красивая открытка, адресованная не мне.
Пегас приносит палку в третий раз. Сажусь на корточки, беру его морду в ладони, и он облизывает мне пальцы, и хвост ходит маятником, и ему хорошо, ему по-настоящему хорошо, потому что у него есть палка, и я, и утро, и ему этого достаточно. Завидую ему с такой остротой, что сжимается горло.
Возвращаюсь. Кормлю Пегаса. Сижу на полу у дивана, спиной к стене. Пегас приходит, ложится мне на ступню, засыпает.
Телефон на столе. Не проверяю.
Если там её сообщение, придётся прочитать. Если прочитаю, придётся ответить. Если отвечу, не смогу остановиться, и через десять сообщений буду стоять в зале, и всё повторится. А если сообщения нет — это тоже ответ, и он правильный, и от правильного ответа будет хуже.
Не проверяю.
Время идёт. Свет за окном меняется, был утренний, стал дневной. Пегас спит на моей ступне, подёргивает лапами во сне, и я сижу и не двигаюсь, и в голове работа: не аналитическая, не рабочая. Тяжёлая. Как перекладывать камни с места на место, зная, что стена из них никогда не сложится.
После разговора с Киром я пересмотрел протокол. Он сказал не тушить, и я послушал, потому что он прав. Нельзя держать на цепи бесконечно. Цепь перетрётся, или рука устанет, или зверь вырастет больше клетки. Нужно договариваться. Анализировать. Давать выход — контролируемый, дозированный. Подпускать ближе, чтобы понять, что это такое.
Я подпустил. Начал слушать то, что поднимается, вместо того чтобы топить. Когда Костян шутил — слушал злость, не давил. Когда видел синяки на её рёбрах — слушал ярость, не давил. Когда она спала в полутора метрах — слушал голод, не давил. Наблюдал. Фиксировал. Думал: вот оно, я это вижу, оно часть меня, и мы можем сосуществовать. Мне казалось, что тьма, которая раньше билась о стенки, притихла, осела, стала управляемой. Мне казалось, что гнев, который был раньше, — перегорел, трансформировался, стал чем-то другим.