— Спокойной ночи, Вознесенский.
Он смотрит на меня, и его глаза в темноте блестят. Его губы приоткрыты, и он выглядит так, будто хочет сказать что-то и не говорит.
— Спокойной ночи, Фаттахова.
Ухожу. В коридоре останавливаюсь и прислоняюсь лопатками к стене, и моё сердце колотит в рёбра, и ладони горят, и ниже пупка всё ещё тянет от ощущения его тела вдоль моего, и я прижимаю пальцы к губам и стою так несколько секунд, в тёмном коридоре его квартиры, где пахнет чистотой и где дверь закрывается изнутри, и думаю о том, что он сейчас стоит на балконе один, и его тело всё ещё помнит моё, как моё помнит его, и завтра мы сядем в поезд, и трое суток рядом — это много, и этого мало.
В комнате Танька спит, раскинувшись, на одной из ног Пегас, рот приоткрыт, и на её лице выражение ребёнка, который впервые за долгое время спит, не сжавшись в комок. Ложусь рядом, на бок, лицом к ней. Посередине, потому что кровать большая, и здесь нет двери, от которой нужно закрываться телом.
Засыпаю быстро, без снов.
Глава 33. Марат: Поезд
Пегас въезжает в вагон с видом заключённого, смирившегося с этапом, — сидит в переноске и смотрит на мир сквозь сетчатое окошко глазами, полными молчаливой укоризны.
Купе на четверых я выкупил целиком. На столик перемещаются термос с кипятком и пакет с едой, который я собирал в четыре утра, потому что снова не мог спать, потому что она спала за стеной в моей постели и пахла моим шампунем, и стена между нами была тоньше моей способности об этом не думать. Контейнеры на ужин и завтрак, отдельный перекус для Тани с хлопьями и маленькой упаковкой молока, и бананы — потому что я понятия не имею, чем кормят детей в поездах, но бананы кажутся безопасной ставкой.
Таня занимает окно на нижней полке сразу, и Пегас, выпущенный из переноски, запрыгивает к ней на колени и бьет хвостом с частотой, угрожающей обивке. За стеклом плывёт платформа, и Таня прижимается лбом к окну, и на её лице загорается выражение, которое дает понять, что для нее поездка на поезде — событие, а не транспорт. Я помню эти ощущения, свои, из другой жизни: вагонный запах и стук колёс и ощущение, что мир наконец движется, а тебе можно просто сидеть и смотреть.
Марина устраивается на противоположном месте, спиной к стене, ноги подтянуты, волосы распущены — свободные, тёмные, волнистые, и их так много, что они закрывают плечи и стелются по подушке. Я открываю блокнот и утыкаюсь в него с концентрацией человека, который очень старается не каталогизировать длину и текстуру чужих волос и то, как они пахнут его шампунем.