Он произносит это тем же ровным тоном, которым зачитывает мне данные по углу атаки и смещению центра тяжести, и от этого контраста — между бухгалтерской интонацией и тем, что он говорит, между спокойным голосом и его бешеным пульсом под моей щекой и его твёрдостью у моего живота — у меня горят уши и щёки и шея и всё, что ниже шеи, и я утыкаюсь в него лбом и закрываю глаза.
— Можешь смотреть, — говорю.
Его пальцы в моих волосах замирают. Я слышу, как он перестаёт дышать на полном вдохе и не выдыхает, и держит, и держит, и его рука на моей спине сжимается, и он выдыхает наконец, медленно, сквозь стиснутые зубы, и выдох проходит по моим волосам тёплой волной.
— Если я начну смотреть, — говорит он, и голос севший и тёмный, и каждое слово выходит с усилием, — я не остановлюсь на том, чтобы смотреть. И ты это знаешь.
Знаю. Знаю, потому что моё тело знает, оно помнит его руку в тренерской и волну, которая поднималась и нарастала, и нужно было так мало, чтобы она дошла до края, и его дыхание на моей шее, и его мокрые пальцы, и его глаза, из которых ушло всё рациональное и осталось только одно, — и от этого знания тянет внизу живота так, что хочется вжаться в него ещё крепче, хочется подтянуться на цыпочки и качнуть бёдрами.
Но сегодня был день, в который моя сестра тряслась в запертой ванной, и он стоял на коленях на грязном полу с чужой кровью на руках, и мы оба вывернуты наизнанку, и если я сейчас потяну его за собой в то место, куда тянет, мы оба там останемся.
Он знает это. Я знаю. Его тело говорит одно, а его пальцы на моём затылке сжимаются чуть крепче и разжимаются, и это «достаточно», и мне достаточно.
Он держит меня с теплом ладони между моими лопатками, и я чувствую, что могу отодвинуться в любую секунду, и что он отпустит, и именно поэтому я не двигаюсь, потому что впервые мужские руки вокруг моего тела и мужское возбуждение у моего живота не означают ловушку и не означают опасность, а означают — дом. Это слово возвращается, и я позволяю ему.
Стою и дышу им, его запахом, с нотой шампуня и чая, и его сердце постепенно замедляется в моей щеке, и моё замедляется тоже, и мы стоим и дышим вместе, и город внизу шуршит вечерними звуками, и корги давно увели домой, и звёзд стало больше, и воздух остывает, и мне тепло, мне так тепло, что хочется плакать.
— Спасибо, — говорю в его грудь, и слово выходит приглушённым и мягким.
Его пальцы на моём затылке сжимаются чуть крепче и разжимаются.
Отстраняюсь. Его руки уходят с моей спины и возвращаются к перилам, и зазор между нами снова двадцать сантиметров, и мне хочется шагнуть обратно, но я не шагаю, потому что на сегодня хватит, потому что сегодня и так было столько, что ни один из нас не вместит больше ни одной капли, и потому что завтра будет поезд и двадцать часов рядом.