— Статистически вероятно.

— Заткнись, Вознесенский. Ты угадал, потому что тебе не наплевать. Прими.

Его рот дёргается, и он опускает голову и смотрит на свои руки на перилах, и я вижу, как он проглатывает ответ, который был бы рациональным и аналитическим и правильным, и вместо него кивает.

— Принял.

Ветер с улицы приносит запах нагретого асфальта и цветов, и мне хочется стоять здесь всю ночь, у этих перил, рядом с ним, и смотреть, как темнеет небо, и ни о чём не думать, но Танька спит в комнате одна, и утро будет ранним, и день был бесконечным, и моё тело устало так, что колени подрагивают.

Я поворачиваюсь к нему. Он стоит, опершись бедром о перила, и в темноте его волосы кажутся серебряными, и глаза почти белые, и у меня не хватает слов, и мне не нужны слова.

Шагаю к нему и обнимаю. Обеими руками, крепко, прижимаясь щекой к его груди, и вкладываю в эти объятия всё, потому что больше нечем и не умею иначе: благодарность, и усталость, и злость на собственную усталость, и облегчение, и тепло, которое поднимается откуда-то из самого дна и не помещается в рёбрах, — всё это уходит через мои руки в его тело, и я слышу, как его сердце ускоряется под моей щекой, ровное гулкое биение, которое сбивается на один удар и возвращается, и сбивается снова, и он стоит неподвижно, и я чувствую, как его руки дёргаются от тела на сантиметр и замирают, и пальцы сжимаются и разжимаются в воздухе за моей спиной, будто он решает задачу, которую невозможно решить правильно.

Потом его руки поднимаются. Медленно, через сопротивление, которое я ощущаю в его плечах как физическую тяжесть, и одна ложится мне между лопатками, и другая — на затылок, и его пальцы входят в мои мокрые после душа волосы, и он прижимает мою голову к своей груди мягко, но крепко, и его подбородок опускается мне на макушку, и грудная клетка расширяется под моим лицом на долгом глубоком вдохе, будто он не дышал весь день и только сейчас вспомнил, как.

И я чувствую его.

Тонкая футболка и спортивные штаны и ничего больше, и его тело реагирует на моё, твёрдо и недвусмысленно, и он знает, что я чувствую, и не отстраняется, и не двигается, и не извиняется, просто стоит и держит меня и дышит мне в макушку, и его сердце грохочет в мою щёку.

— У тебя стояк, Вознесенский, — говорю в его грудь, и голос выходит глухим и хриплым, и мне одновременно смешно и горячо, и живот сжимается от его тепла и от упирающегося в меня члена.

Его грудная клетка вздрагивает, короткий беззвучный смешок, от которого мои волосы шевелятся на макушке.

— У тебя бы тоже был, — говорит он тихо, — будь ты на моём месте. Ты ешь на моей кухне, спишь в моей постели, ты в безопасности, впервые, и мой мозг решил, что это достаточный повод отключить предохранители. Ты вышла из моего душа с мокрыми волосами, я впервые вижу тебя без боевых косичек, ты пахнешь мной, на тебе футболка, которая едва тебя прикрывает, и я всю нашу беседу прикладываю все имеющиеся у меня когнитивные ресурсы, чтобы не смотреть на твои ноги. Я могу продолжать, но мне было бы достаточно одного пункта, любого. И одного не нужно. Тебе достаточно просто быть рядом.