У меня открывается и закрывается рот, и я стою в дверном проёме и не могу подобрать ни единого слова, потому что он только что произнёс это тоном, которым зачитывает разбор соперницы, и его уши при этом розовые, и нож в его руке замер над огурцом.
— Водонепроницаемый, — добавляет он, возвращаясь к огурцу. — На случай, если предпочитаешь душ.
Разворачиваюсь и ухожу в комнату, и сажусь на кровать и прижимаю ладони к щекам, и они горят, и мужчина, который спит за стеной и готовит мне еду, только что зачитал мне обзор на вибратор голосом метеоролога, и купил он его, потому что услышал через стену, что не получается, и решил проблему так, как решает все остальные — молча, точно и с поправкой на мои потребности.
И я горю и не могу перестать улыбаться.
Глава 37. Марат: Мало
Неделя без касаний — и мой мозг перестраивается, как перестраивается мышца под новую нагрузку, только медленнее и с куда большим сопротивлением, потому что мышца не спорит с программой, а мозг спорит постоянно, выдвигая контраргументы в виде её запаха, или волос, или взгляда зелёных глаз, и каждый контраргумент пробивает трещину там, где рациональное тоньше всего.
Я держусь.
Не потому что умею, а потому что её руки на лапах ровные, и тремор не возвращался с той ночи, и совсем скоро ей стоять напротив живого человека, который будет бить в ответ. Мне достаточно помнить, зачем ей этот бой — квартира, врач, зимние ботинки, всё то, что считается в её столбике расходов, — чтобы мои руки оставались на местах, которые им предписаны. Но к вечеру даже столбик расходов начинает проигрывать её ключицам в сползшей футболке.
Я не сплю нормально уже четвертый день.
Засыпаю — после душа, после разрядки, которую мозг автоматически привязал к ней, к её голосу и её взгляду без шипов, — но в четыре утра просыпаюсь оттого, что за стеной она переворачивается во сне и её дыхание меняет ритм, и я лежу и слушаю и не могу отключить слух, настроенный на неё.
Я веду учёт собственного помешательства с дотошностью бухгалтера, и это единственное, что позволяет не сойти с ума окончательно — иллюзия контроля через документирование.
Ночь, когда я слышу через стену её стон, тихий, на выдохе, непроизвольный, длиннее ночи под соснами. Я стою на кухне с кружкой, которую забыл наполнить, и слушаю тишину после звука, и в этой тишине различаю её участившееся дыхание, рваное по краям, и потом снова тишина, долгая, и я понимаю, что она остановилась, и понимаю почему, и от этого понимания в груди что-то проворачивается медленно и тяжело. Она пробует впервые в жизни то, что для большинства людей естественно, и не может перейти порог, и это не её вина, и мои пальцы на кружке белеют от злости на собственное бессилие. Злость такая же сильная, как и удовлетворение от того, что сейчас она может хотя бы пробовать, потому что ей спокойно, потому что она в безопасности, потому что у нее есть личное пространство, и за стеной нет человека, который гасил в ней зачатки желания.