— Нормально.
Поднимаюсь. Смотрю на него сверху вниз, и он смотрит снизу, и его зрачки чуть шире, чем нужно.
— Спасибо.
Ухожу в комнату и закрываю дверь, и моё тело гудит от его пальцев в волосах и от его дыхания на макушке и от случайного касания шеи, и гул не утихает, а нарастает. Ложусь на кровать и утыкаюсь в подушку, которая пахнет его шампунем, и знаю, что не усну.
Он говорил о разрядке, что это нормально и необходимо, что все спортсмены это делают, что терпение — насилие над гормональным фоном. Тогда слова смутили, а сейчас я слышу в них разрешение.
Кладу ладонь на живот и веду ниже, и мне страшно, потому что раньше тело было выключено и заблокировано. Но сейчас он, его лицо и запах и тепло, и тело откликается по-настоящему, и я закрываю глаза и представляю его руки вместо своих, и у меня вырывается звук, тихий, на выдохе, непроизвольный. Стон, которого я не планировала, и в тишине квартиры он звучит оглушительно.
На кухне за стеной что-то звякает, ложка или кружка, и наступает тишина, такая плотная, что я слышу собственный пульс.
Он замер. Он услышал. И он прислушивается.
Внутри вспыхивает одновременно стыд и что-то горячее, похожее на власть, — знать, что он стоит за стеной и слушает, знать, что не может не слушать, знать, что его тело реагирует на мой голос, — и от этого знания волна поднимается выше, и я продолжаю, и тело отвечает, и стон прорывается снова, глухой и рваный.
Волна нарастает, и край совсем рядом, ещё немного, ещё чуть-чуть — и ничего. Волна поднимается до точки и замирает, пульсирует и не переливается, и я пытаюсь снова и снова, и возбуждение не уходит, но край не приходит, и через десять минут я лежу и смотрю в потолок мокрыми злыми глазами, стиснув зубы так, что болит челюсть.
Тело включилось, научилось хотеть и чувствовать, но довести до конца не может.
Вытираю руку о простыню. Лежу ещё минуту, злясь, потом встаю — мне нужна вода, мне нужен стакан воды и четыре стены, которые не пропитаны его запахом, хотя бы на минуту. Натягиваю футболку и выхожу.
Он стоит у кухонного стола спиной к раковине, руками упирается в столешницу позади себя, и костяшки белые от силы захвата, и грудь ходит тяжело и глубоко, как после спарринга. Без очков — глаза тёмные, почти чёрные, зрачки съели всю серость, и в них голод, голый и плотный, и он не прячется и не отворачивается, и его брюки не скрывают того, что происходит с его телом, и его дыхание рваное, и скулы горят, и он держится за столешницу так, будто она единственное, что не позволяет ему пересечь кухню.
Я открываю шкаф, достаю стакан, наливаю воду из фильтра. Пью. Вода холодная и безвкусная и не помогает ни с чем.