На байке я больше не кладу ладони ему на кожу — смыкаю руки в замок у него на животе поверх куртки, и держусь за собственные запястья, а не за его тело, и это мой вклад в нашу общую дисциплину. Он не комментирует, но на первом светофоре его плечи опускаются на выдохе, и я понимаю, что он благодарен.

Мы оба стараемся. На лапах он командует коротко и сухо — «джеб», «кросс», «корпус», «быстрее» — и голос рабочий, и руки профессиональные, и если нужно поправить угол, он спрашивает «можно?» и касается кончиками пальцев, и сразу убирает. Я не провоцирую, не шучу про пирсинг, не облизываю губы, когда пью воду, и мне для этого нужно такое количество воли, что к вечеру от меня остаётся выжатая тряпка, зато с хорошей техникой удара.

На клинче его ладонь обхватывает мой затылок, и пальцы ложатся на линию волос, и это стандартный технический захват, и от него у меня проседают колени и перехватывает дыхание, и он слышит по моему выдоху и задерживает руку дольше, чем нужно, и это ошибка, и мы оба это понимаем, и мне приходится шагнуть назад и сказать «перерыв». На растяжке его ладонь давит на мышцу бедра, и мышца расслабляется, и у меня не выходит замаскировать тихий стон под выдох, и он убирает руку мгновенно, смотрит в блокнот, а я смотрю в потолок. Молчим.

Но когда наши взгляды пересекаются, мы смотрим друг на друга как два идиота, которые сами запретили себе есть и поставили торт на уровне глаз.

Но руки ровные. Тремора нет. Серии чище, левый хук в корпус доведён до автоматизма, и на видео соперницы я нахожу две дыры, которые он не показывал, и когда предъявляю доказательства — его бровь поднимается на миллиметр, и он записывает в блокнот, и от этого миллиметра мне хочется прыгать.

Есть ещё одна вещь, и эта вещь сводит меня с ума.

Его тренировки.

Мы перестроили график так, чтобы с четырёх до восьми он работал на себя, а я — автономно: мешок, бой с тенью, видео. Ринг стоит в десяти метрах от моего мешка, и я должна работать, и я работаю, но он снимает очки перед спаррингом с Витей, и его тело в бойцовском режиме двигается иначе, чем в тренерском, — острее и жёстче, без единого лишнего движения, и мышцы на спине перекатываются под футболкой.

Я стою у мешка с опущенными руками и смотрю и забываю, что у меня есть мешок и руки и задание.

Витя бросает комбинацию, Марат уклоняется — бедро уходит, корпус скручивается, и контрудар летит из скрутки, короткий и хлёсткий, и гулкий звук его голени о Витину защиту проходит у меня по позвоночнику и оседает в животе, и я понимаю, что пялюсь уже минуту, и разворачиваюсь к мешку, и бью серию, и серия кривая, потому что в голове его спина и его бёдра и то, как он выдыхает на ударе — коротко, резко, из самого дна. К концу недели я перестаю притворяться, что не смотрю, и смотрю открыто, и он ловит мой взгляд через зеркало, и в его глазах — короткая тёмная вспышка, которую он давит мгновенно, — и от того, что он тоже на грани и тоже держится, мне одновременно легче и невыносимее.