Придвигаюсь и обнимаю, и она утыкается лбом мне в грудь, а я просто держу и не двигаюсь, и её дрожь постепенно утихает, пока слёзы впитываются в мою кожу.
— Я хочу тебя, — говорит она в мою грудь, глухо и рвано. — Я правда хочу. Почему я не могу… почему моё тело не…
— Тише.
— Я сломанная, Марат.
— Нет.
Целую её в макушку, в висок, привлекаю теснее — так, чтобы она слышала моё сердцебиение и знала, что меня тоже трясёт.
— Мы переучим. Так же, как ставили клинч, и так же, как ставили дистанцию — шаг за шагом, столько времени, сколько нужно. Но не через «я в порядке» сквозь стиснутые зубы. Ты достаточно терпела, Марина. Хватит.
Она молчит, пальцы на моей груди сжимаются и разжимаются. Потом — тихо, в кожу:
— Тебя это не бесит?
— Бесит то, что с тобой сделали. Не ты.
Снова молчание, долгое, и её дыхание медленно выравнивается, и пальцы перестают сжиматься, просто лежат на моей груди, тёплые и тяжёлые. Она не видит моего лица, и я благодарен этому, потому что на нём то, что не предназначено для неё, — ярость, адресованная человеку, которого здесь нет, и желание, которое никуда не делось, и от их соседства меня мутит.
Но под яростью и желанием начинает работать та часть мозга, которая включается, когда внутри слишком много всего, — аналитическая, единственная, которой я доверяю в моменты, когда остальное ненадёжно.
Её правая рука лежит на моей груди, и я вижу пальцы — мелкая вибрация, которую я зафиксировал в первый день и которую потом отслеживал в блокноте. Тремор. Индикатор, который не врёт. В последние дни он почти исчез, пальцы были ровные и спокойные. Я записывал каждый раз: «тремор — отсутствует», и каждая запись означала, что мы движемся правильно, что её тело учится доверять пространству, в котором она тренируется, и рукам, которые её тренируют.
Сейчас тремор вернулся — сильный, видимый, глубокий, не от холода и не от усталости, который живёт там же, где рефлекс, заставляющий ее каменеть. Одна попытка — и недели прогресса откатились за минуту.
У меня есть мысли о том, как с этим работать — не на уровне терапевта, но на уровне тела, которое нужно переучить. Я достаточно читал, чтобы видеть направление, и ринг научил меня читать чужие сигналы раньше, чем их осознаёт сам человек. Но каждая неудачная попытка будет откатывать её — во всём, потому что тремор не различает контекст, он просто возвращается и забирает с собой всё, что мы выстроили. А через две недели ей выходить на ринг, и ей нужны ровные руки и чистая голова и ни одного отката, и рядом — тренер, который думает о её технике, а не о том, как залезть ей в трусы.