Санёк молча прибавляет музыку.
Дальше едем в тишине.
Глава 31. Рина: Привет, Пегас
Мазда сворачивает с проспекта в тихий переулок, и город меняется так резко, будто кто-то провёл черту на асфальте и по ту сторону начал другой, параллельный, не имеющий ничего общего с панельными пятиэтажками и ржавыми балконами и подъездами без домофонов. Невысокие современные дома, палисадники за коваными оградами, чистый тротуар без выбоин, и на въезде во двор шлагбаум с будкой, из которой выглядывает охранник в форменной куртке и кивает белому мотоциклу, как знакомому.
Танька приподнимается на сиденье, наушники съехали ей на шею, и её глаза, ещё припухшие от сна, расширяются с выражением ребёнка, попавшего в телевизор.
— Рин, — шёпотом, — это чей дом?
— Марата.
— Бога?
Не отвечаю, потому что в горле ком. Смотрю в окно на аккуратные клумбы с бархатцами и на детскую площадку с резиновым покрытием, где мальчик лет пяти катает самокат по ровному кругу, и мне хочется выйти из машины и потрогать асфальт руками, потому что он выглядит так, будто его положили вчера, и это невозможно, потому что асфальт не бывает ровным, он всегда в трещинах, как потолок в нашей комнате.
В нашей бывшей комнате.
Санёк паркуется у подъезда с козырьком из матового стекла и домофонной панелью, которая светится мягким синим, и за стеклянной дверью виден холл с почтовыми ящиками из нержавейки и блестящим полом, и от этой чистоты у меня начинают гореть щёки, потому что я босиком стояла на грязном линолеуме два часа назад, и мои ноги в стоптанных кроссовках с дырой на мизинце не имеют права ступать на этот пол.
Марат паркует хонду рядом с маздой, снимает шлем, и его волосы, примятые и влажные, падают на лоб. Он убирает их назад привычным жестом, от которого по рёбрам проходит тёплая тяжесть, не имеющая отношения к тому, что произошло сегодня утром, вообще ни к чему не имеющая отношения, кроме того, как его пальцы двигаются по волосам. Я злюсь на себя за то, что замечаю это сейчас, когда Танька жмётся к моему боку и в рюкзаке вся наша жизнь, и я должна думать о важном, а не о том, как у него прядь прилипла к виску.
Они переговариваются с Саньком, тот поднимает руку в прощальном жесте, я киваю ему в ответ, и он уезжает.
Марат забирает рюкзак с моего плеча молча, не спрашивая разрешения, и лямка проезжает по моей руке и оставляет после себя лёгкость, от которой плечо не знает, куда деться, потому что привыкло нести. Открывает дверь подъезда, придерживает, и мы проходим, и в холле пахнет чем-то нейтральным и чистым, и я не знаю, как это описать, потому что привыкла к запахам, которые можно назвать, а этот — просто отсутствие всех тех запахов, которые были моей жизнью.