Он это знал. Конечно он это знал.
Горло схлопывается.
Слёзы идут сразу, без предупреждения, без того поджимающего жжения в носу, которое обычно даёт секунду на то, чтобы отвернуться и стиснуть зубы, — заливают лицо горячей волной, и я не могу остановить их и не пытаюсь, потому что нечем, каждый грамм силы, которым я держалась с пяти утра, ушёл, растворился, испарился где-то между ванной и лифтом. Чёрный щенок по имени Пегас лижет моей сестре подбородок в прихожей квартиры человека, который охранял нас на даче двое суток без сна, и вынес дверь нашей квартиры, и стоял на коленях на грязном полу, и забрал нас, и забрал щенка, которого я не смогла забрать, и помнит, что я не ем укроп.
Делаю шаг к нему и бью кулаком в грудь. Несильно. Закрытым кулаком, костяшками в грудину, не удар, а жест, потому что слова кончились вместе с силой. Он не двигается. Бью снова, и снова, медленно, как стучат в дверь, когда знают, что за ней кто-то есть, и каждый удар — это «спасибо» и «ненавижу тебя за то, что ты такой» и «как ты смеешь» и «я не заслуживаю».
Он стоит. Смотрит на меня сверху вниз, и в его глазах без очков, серых и голых, живёт то, от чего у меня подкашиваются колени. Его руки дёргаются от тела на сантиметр и возвращаются, и он сжимает пальцы в кулаки и разжимает, и грудная клетка расширяется под моими ударами на вдохе и не сжимается обратно, будто он набрал воздуха и не может выдохнуть.
Стоит и позволяет мне стучать в его грудь, как в дверь, которая и так открыта, которая всегда была открыта, с первого дня, с той минуты, когда он произнёс мою фамилию правильно и сказал «буду ждать, когда передумаешь».
— Ты невозможный, — шепчу, и голос мокрый, и он слышит, я вижу по тому, как у него дёргается мышца на челюсти и как он закрывает глаза на одну секунду, прячась от моего голоса.
Танька, с пола, обнимая Пегаса:
— Рин, ты плачешь?
— В глаз что-то попало.
Марат открывает глаза, и в правом углу его рта живёт тень, которая не дотягивает до улыбки, но которую я узнаю, потому что видела её один раз, когда он прятал лицо в блокнот после того, как я сказала, что курица деревянная.
— Пойдёмте, — говорит он устало и мягко, и берёт рюкзак с пола. — Покажу комнату.
Квартира не огромная, но после десяти квадратов с одной кроватью и шкафом на одной петле она кажется территорией, на которой можно заблудиться. Светлые стены, высокие потолки, паркет тёплого медового оттенка, на котором Пегас скользит лапами, как на катке, и это единственный беспорядок, потому что всё остальное выстроено с точностью, от которой мне одновременно спокойно и тоскливо.