Кухня светлая, с белыми стенами и деревянной столешницей, и окно выходит на балкон, и на балконе кресло, и на подоконнике стоит кактус в глиняном горшке, единственное растение во всей квартире, здоровый и ухоженный, и я не знаю, почему именно кактус, но он ему подходит — колючий снаружи, живучий, не требующий лишнего. Плита чистая, раковина пустая, полотенца на крючке висят ровно. Так живут люди, у которых голова не забита выживанием, или люди, для которых порядок — единственный способ не сойти с ума. С Маратом, подозреваю, второе.
Танька забирается на стул, Пегас укладывается ей на ноги, и Марат открывает шкафчик над раковиной.
— Таня, хочешь омлет или хлопья?
— Хлопья!
— Точно?
Танька кивает с готовностью ребёнка, который не привык, что его спрашивают, и от этого кивка, быстрого и благодарного, у меня сжимается что-то в груди. Он достаёт миску, насыпает хлопья, наливает молоко, ставит перед ней. Танька берётся за ложку.
Потом он стоит у открытого холодильника и смотрит на полки с выражением человека, который прикидывает ресурсы.
— Марина, я могу что-нибудь приготовить. Есть яйца, есть макароны, если хочешь...
Я подхожу и смотрю через его плечо. На средней полке вижу знакомый контейнер.
Тянусь мимо него, и мой локоть задевает его руку, и он отступает на полшага, давая мне пространство. Забираю контейнер. Открываю микроволновку, ставлю его внутрь, нажимаю кнопку. Всё это молча, потому что если я открою рот, мне придётся объяснять, почему я выбрала лоток с гречкой вместо свежих яиц и макарон, а объяснение — в том, что он собрал эту еду для меня, по привычке, как собирал каждый день, и контейнер ждал в холодильнике, и от этого мне плохо и хорошо одновременно, и объяснять это вслух я не в состоянии.
Он молчит тоже. Стоит у стола, скрестив руки, и наблюдает, как я достаю лоток из микроволновки и сажусь за стол, и гречка пахнет так же, как все его контейнеры.
Я беру вилку и ем, как ела в тренерской, потому что в тренерской так было, лоток и вилка и кушетка и его блокнот, и это стало моим.
Он забирает у меня контейнер. Мягко, за край, перекладывает гречку с курицей и салатом на белую тарелку, и ставит передо мной, и подвигает стакан с водой.
— Мы же дома.
"Мы". "Дома". Слова, произнесённые его усталым тихим голосом. Вилка застывает у рта, и гречка расплывается, и я моргаю, и она снова в фокусе, и я ем молча, и каждый кусок проходит через горло с усилием, не потому что невкусно, а потому что еда на белой тарелке в доме, где дверь закрывается изнутри, — это слишком много для одного дня, и мой мозг отказывается это вмещать, и я просто ем, и он молчит.