Комната, небольшая, с окном во двор, с большой кроватью и книжными полками, и столом с компьютером и еще одной стопкой книг.
— Свежее бельё сейчас принесу, — говорит он и уходит, и дверь остаётся открытой, и мы с Танькой стоим посреди комнаты, которая пахнет чистотой и чужой жизнью, и Танька медленно обходит периметр, трогая корешки книг на полке кончиками пальцев, как трогают вещи в музее — осторожно, будто могут отобрать.
Пегас влетает следом, запрыгивает на кровать и валится на бок, и Танька смотрит на меня вопросительно, и я пожимаю плечами, и она садится рядом с ним и начинает чесать ему живот, и его задняя лапа дёргается в воздухе с тем нелепым ритмом, от которого невозможно не улыбнуться, и Танька улыбается, а я стою в дверях, смотрю на них и не могу двинуться, потому что если двинусь, сломаю что-то в этой картинке — сестру и собаку на чужой кровати в чужой комнате в чужом доме, где безопасно.
Он возвращается с бельём, сложенным аккуратным прямоугольником, и кладёт на край стола.
— Дверь закрывается изнутри, — говорит ровно, как технический факт. Но я слышу, что стоит за этим, и он знает, что я слышу. — Я буду в гостиной, диван раскладывается. Осваивайтесь, я позову обедать.
Уходит. Мы перестилаем кровать вдвоём, молча, привычными движениями людей, которые много раз меняли бельё вместе, и Танька расправляет наволочку с серьёзным лицом, и бельё пахнет порошком, не тем дешёвым едким порошком из хозяйственного у метро, а чем-то мягким и ненавязчивым, и я утыкаюсь носом в подушку, когда Танька не видит, и вдыхаю.
Танька ложится на живот поверх покрывала, Пегас устраивается у неё под боком. Она достаёт из рюкзака карандаши и блокнот, и через минуту уже рисует, а я сажусь у стены, вытягиваю ноги, закрываю глаза и слушаю, как карандаш шуршит по бумаге и как Пегас вздыхает во сне, и внутри тихо.
Через какое-то время — я не засекала, но свет в окне сдвинулся — стук в дверь.
— Пойдёмте на кухню. Поедим.
Танька срывается с кровати первая, Пегас за ней, и я слышу стук когтей и шлёпанье Танькиных ног по паркету, и выхожу следом и иду по коридору мимо гостиной.
Гостиная просторная, с большим окном и диваном, на котором аккуратно сложены его подушка и плед, и книга на подлокотнике, и кружка на журнальном столике, и в углу мотошлем на полке рядом со вторым, белым, с зелёной змеёй, — мой, тот, что я забрала из тренерской, и он привёз его сюда и поставил рядом со своим, и от этого соседства двух шлемов на одной полке у меня на секунду подгибаются колени, и я прохожу мимо, не останавливаясь, потому что если остановлюсь, буду стоять и смотреть на них и думать о том, что они стоят рядом.