Лифт. Зеркальные стены, мягкий свет, кнопки не продавлены и не залиты чем-то липким. Танька прижимается ко мне, но уже не от страха, а по привычке, и в зеркале напротив я вижу нас троих: его огромного, в мотокуртке с бурыми разводами на рукаве, которые я не стерла, меня со ссадиной на скуле, и Таньку с плюшевым медведем, которая жмется ко мне, но смотрит на Марата во все глаза.
Он нажимает кнопку, и лифт едет бесшумно, и если бы не цифры на табло, мне бы казалось, что мы не движемся.
Дверь квартиры тёмная, с хорошим замком, и он открывает и запускает нас первыми, и из глубины прихожей раздаётся стук когтей по паркету, быстрый и неровный, как горох по жестяной банке, и из-за угла вылетает чёрный вихрь с ушами.
Щенок. С блестящей шерстью и мокрым носом и хвостом, который вращается так быстро, что размывается в воздухе, и он бросается к Марату, потом замечает нас и тормозит всеми четырьмя лапами, и скользит, и врезается мне в ноги, и его хвост бьёт меня по щиколотке.
Танька, которая два часа назад тряслась в моих руках в запертой ванной и не могла издать ни звука, Танька, чей хрип до сих пор стоит у меня в ушах, — падает на колени прямо в прихожей и обхватывает щенка обеими руками, и медведь летит на пол, и щенок лижет ей подбородок, и Танькин смех, тонкий и звонкий и такой живой, что от него больно дышать, заполняет чужую квартиру и делает её не чужой.
— Он такой хороший! Рин, смотри, он такой хороший! Как его зовут?
Я смотрю на Марата. Он стоит в дверном проёме, рюкзак на полу у ног, руки опущены, и на его лице нет ничего, кроме усталости и чего-то мягкого, когда он смотрит на Таньку, обнимающую его собаку.
— Пегас, — говорит он.
Мокрый щенок в кустах у дороги, дождь, фонарь, и я стою и держу его на руках и разговариваю с ним, потому что больше не с кем, и говорю ему про ублюдка, который живёт у меня дома, и про сестру, которой он бы понравился, и ухожу, потому что забрать его некуда, потому что забирать живое в тот дом — это приговор, и я ухожу и оглядываюсь и снова ухожу, и дождь льёт, и щенок скулит.
А он был где-то рядом. Видел, как я держала этого щенка и разговаривала с ним, потому что больше не с кем, и уходила, и оглядывалась, и уходила снова. Забрал его. И назвал Пегасом.
Я вспомнила не сразу. Сначала имя повисло в воздухе, как слово на чужом языке, а потом внутри что-то щёлкнуло, сместилось, и я увидела вечер на лапах, его лицо без очков, близко, руки по сторонам моей головы, и его голос, говорящий о том, что Медуза заслуживала быть богиней. Я гуглила потом, ночью, лёжа на краю кровати, потому что не могла уснуть и не могла перестать думать о том, как он это сказал, и читала про Медузу всё, что нашла, и среди прочего — что из её крови родился Пегас, крылатый конь, единственное живое, что осталось после того, как ей отсекли голову.