Глава 27. Рина: Эскалация
Воскресенье.
Потолок. Трещина от угла к люстре, знакомая до последнего ответвления, до каждой крохотной развилки, где штукатурка решала, куда ей ползти дальше. Я изучила эту трещину за столько бессонных ночей, что могла бы нарисовать её с закрытыми глазами, вслепую. Иногда мне кажется, что она растёт вместе со мной, что каждая паршивая ночь в этой квартире добавляет ей миллиметр.
Танька сопит рядом, пальцы на моей ключице разжаты, рот приоткрыт, из угла рта тонкая полоска слюны, которую она завтра будет яростно отрицать.
Телефон на тумбочке. Последнее, что я видела перед сном, — его сообщение, длинное, от которого сначала сжались зубы, потом разжалось всё остальное, и я перечитывала его четыре раза, лёжа на боку, прижимая экран к груди, прежде чем положить телефон и уткнуться лицом в подушку.
«Я никого не вижу кроме тебя. Буквально. Физически. Мой мозг не регистрирует других людей. Тело не реагирует. Потому что мой мозг и моё тело заняты тобой целиком, без остатка, и это не зависит от того, как далеко ты находишься. Ничего не меняется.»
Перечитываю в пятый. Буквы расплываются от рези в невыспавшихся глазах, фокус возвращается, расплываются снова. Не от слёз. От злости, тупой, давящей, направленной внутрь, в рёбра, в диафрагму, в тот узел под солнечным сплетением, который затягивается каждый раз, когда я делаю то, что умею лучше всего.
Ломаю.
Вчера он позвонил. Не написал, не отправил голосовое, не спрятался за экран. Позвонил. Голос тихий, без маски, без алгоритма, без блокнота и очков и выверенных формулировок. Голос человека, которому нужно было услышать, как я дышу. И я слышала, как он дышит, ровно и глубоко, и внутри оттаивало, медленно и больно, как отмороженные пальцы в тёплой воде, когда кровь возвращается и несёт с собой иголки, и хочется выдернуть руку, но нельзя, нужно терпеть, потому что за иголками придёт тепло. И мне было хорошо. И ему было хорошо. Мы были в одном месте, пусть через весь город, но в одном, и его дыхание в моём ухе было ближе, чем стена за моей спиной.
А потом женский голос, и всё схлопнулось.
Я не дала ему договорить. Не дала объяснить. Даже не попыталась услышать, что он скажет. Услышала чужой смех и решила, что знаю, что происходит, потому что знаю, как устроен мир: если мужчина в клубе, если рядом женщина, если она смеётся и приносит ему выпить, вывод один. Всегда один. Мой мозг выдал вердикт за полсекунды, закрыл дело и подшил в папку «подтверждено», и рот открылся и начал резать, потому что резать привычнее, чем слушать, и безопаснее, чем ждать объяснений, которые могут оказаться ложью. Мне проще ударить первой, чем подставиться под чужой удар. Я это знаю. И он это знает, он ловил моё проваленное тело предплечьем у ключицы и говорил про то, что все мои удары "как последние", и что нужно учиться действовать согласно выбору, а не рефлексу. И вместо выбора я снова выдала рефлекс. Вместо головы сработала травма, которую он неделями перепрошивал по миллиметру: закрыться, изолироваться, сделать больно в ответ.