Глава 12. Рина: Богиня
Ночь.
Дом дышит. Стены тонкие, фанерные, и каждый звук проходит насквозь. Его храп из-за двери, густой, булькающий, с привкусом перегара, который я чую даже отсюда, через перегородку. Мамин сип, тихий, свистящий. Капает кран на кухне. Старые часы на стене тикают так громко, будто кто-то стучит костяшками пальцев по дереву: тук, тук, тук. Дом живёт ночной жизнью, в которой для меня нет места.
Танька рядом. Её дыхание ровное, детское, и я считаю каждый ее вдох, потому что пока она дышит ровно — спит, а пока спит — не боится, а пока не боится — я справляюсь.
Подушка пахнет сыростью. Не могу уснуть. Не сплю. Не буду спать. Не в этом доме.
Мои глаза открыты, и я смотрю в потолок, где паутина в углу серебрится в лунном свете, и считаю трещины на штукатурке, и жду. Просто жду. Мой слух развёрнут на сто восемьдесят градусов, и каждый шорох проходит через систему опознавания: кран, ветер, мышь под полом, половица остывает, его храп, его храп, его храп.
Храп обрывается.
Тишина. Три секунды. Пять. Мой пульс прыгает от шестидесяти к ста двадцати за полвдоха. Тело реагирует моментально: ноги сдвигаются, готовые к рывку, руки цепляют край одеяла, мышцы спины стягиваются в жгут. Каждое волокно в моем теле знает этот сценарий наизусть.
Скрип. Кровать в их комнате.
Я перестаю дышать.
Шаги. Тяжёлые, шаркающие. Половицы стонут. Он встал. Идёт.
Дверь в туалет хлопает. Струя, грохот смыва, шаги назад, скрип кровати, и через тридцать секунд храп возвращается, влажный и тяжёлый.
Выдох. Длинный, беззвучный, через сцепленные зубы. Пульс не опускается. Тело не расслабляется. Оно знает: один раз не значит, что не будет второго. И третьего. И каждый раз, когда храп прервётся, всё начнётся заново — обрыв, тишина, счёт секунд, рывок, ожидание, отбой.
Так проходит час. Два. Танька переворачивается во сне, бормочет неразборчиво, и я укрываю ее плечо, которое вылезло из-под одеяла, и мои руки дрожат.
В четыре утра за окном начинает сереть. Рассвет наползает лениво, грязно-розовый, и птицы подают голоса: сначала одна, потом две, потом целый хор. Его храп не прерывался последние полтора часа. Я позволяю себе моргнуть, и веки тяжёлые, как мешки с песком.
Встаю в пять. Бесшумно, на цыпочках. Натягиваю худи, выхожу на крыльцо. Утренний воздух бьёт в лицо влажным холодом, и лёгкие расправляются, и от кислорода кружится голова.
Мотоцикла нет. Обочина пуста. Утренний туман стелется по грунтовке, и в нём ничего, кроме тишины и мокрой травы.
Но на грунтовке остался след. Глубокий, чёткий, с агрессивным спортивным рисунком. Свежий. Ночью шёл дождь, мелкий, моросящий, я слышала его, пока лежала без сна, и любой вчерашний след размыло бы в кашу. Этот чистый, как оттиск.