Я смотрю на этот белый пластик, и вдруг мозг делает странный кульбит. Он отматывает память на час назад и выдает картинки, на которые я не обращала внимания: белый блик в зеркале заднего вида на выезде из города. Тёмный силуэт, промелькнувший за фурой на эстакаде. Белое пятно на кольцевой. Он не обгонял нас насовсем и не исчезал. Он был там всю дорогу. На периферии. Как тень.
Волоски на руках встают дыбом.
В этот момент шлем разворачивается в мою сторону.
Тёмный визор ловит яркое солнце.
Он смотрит на меня?
Сердце делает резкий, болезненный рывок. Ширина плеч, наклон головы… Мысль бьёт в виски так внезапно, что я почти подаюсь вперёд.
А потом шлагбаум поднимается. Загорается зелёный. Мотоцикл коротко рычит, срывается с места и уходит в точку, оставляя нас глотать сизый дым.
Я со стуком откидываюсь на спинку сиденья. Бред. С чего бы. У меня паранойя. Я понятия не имею, водит ли он вообще мотоцикл. С какой стати кому-то тащиться за машиной моего отчима в область? Я просто схожу с ума от стресса.
Дача — покосившийся деревянный домик в садовом товариществе «Рассвет», где рассвет встречает облупленный забор и заросший участок. Соседи через два дома, шашлычный дым, хохот, музыка из колонки. Он сразу уходит к ним. Мать следом, поправив волосы, подкрасив губы в зеркало заднего вида.
— Тань, пошли к озеру.
Мы уходим. По тропинке через берёзовый перелесок, по хвойному ковру, мимо кривых сосен и муравейника размером с Танькин рюкзак. Озеро маленькое, тёмное, берега заросли осокой. Мы сидим на поваленном стволе и кидаем камни.
— Рин.
— М.
— Мне страшно.
Камень в моей руке становится тяжелее.
— Здесь?
— Везде.
Я обнимаю её. Крепко, до боли в рёбрах. Она утыкается мне в плечо, и я чувствую, как дрожит её нижняя губа, и стискиваю зубы, потому что если я сейчас заплачу, она заплачет тоже, а если она заплачет, остановить это будет невозможно, и тогда придётся объяснять, а объяснять нечего, потому что для матери всё нормально, для соседей всё нормально, для всего мира всё нормально, и только мы с Танькой знаем, что за стеной живёт монстр.
— Скоро, — говорю я. В её макушку. — Я обещаю. Скоро мы уедем.
Она кивает.
Она мне верит.
И я не могу её подвести. Не имею права.
Ночь. Половина первого.
Дом спит. Из комнаты, где мать и он, доносится его храп, тяжёлый, густой, с присвистом, как у грузовика на холостом ходу. Танька рядом, на раскладушке, свернулась калачиком, одеяло натянуто до подбородка. Я лежу на узком диване у окна и смотрю в потолок с паутиной в углу.
Не могу спать. Не буду спать. Не в этом доме, не рядом с его храпом, не рядом с его запахом, который просачивается из-за двери, как газ.