— Ты можешь остаться, если занята, — добавляет она. — Приедем завтра вечером.
Остаться.
Мир сужается до размеров телефонной трубки. Всё остальное — зал, мешки, Марат у стойки, свет из окна — исчезает, как будто кто-то убрал громкость у реальности. Остаётся только голос матери и картинка, которая проявляется в голове мгновенно, чётко, как фотография: Танька в машине с ним. Танька на даче с ним. Танька, которой двенадцать, которая входит в пубертат, у которой под футболкой начинает меняться тело, которая спит в комнате рядом с ним, и он пьёт пиво, и стемнеет, и мать уснёт, потому что мать всегда засыпает первой, потому что мать живёт в мире, где если закрыть глаза, монстров нет.
Дверь скрипит. Запах одеколона и пива.
— Заедьте за мной, — говорю я.
Голос ровный. Ровный, ровный, ровный. Как натянутая струна за секунду до того, как лопнет.
— Правда? Ладно, я возьму твои вещи. Через полчаса подъедем, ты же у спортзала?
— Да. Через полчаса.
Нажимаю отбой. Экран гаснет.
Стою. Телефон в руке. Пальцы не дрожат, они вообще ничего не делают, они как будто не мои, как будто кто-то приклеил мне чужие кисти из воска, и эти кисти не умеют ни сжиматься, ни разжиматься.
Я чувствую, как из меня уходит воздух, и всё, что было внутри — злость, решимость, ритм, тепло от его рук в клинче, — вытекает наружу и впитывается в линолеум.
Я не хочу ехать. Каждая клетка моего тела не хочет ехать. Но Танька. Танька в машине. Танька на даче. Танька одна с ним.
— Мне нужно уехать, — говорю я, и мой голос звучит плоско, пусто.
Он оборачивается. Смотрит. И я вижу, как его глаза за линзами делают то, что делают всегда, только быстрее: сканируют, считывают, разбирают. Моё лицо, мою позу, мои мёртвые руки, мой мёртвый голос. Я не знаю, что он видит. Наверное, всё.
— Хочешь продолжить позже? — спрашивает он.
— Нет. Конец. На сегодня.
Я собираю вещи. Механически: перчатки в сумку, бинты в сумку, полотенце, бутылка воды. Каждое действие требует усилия, будто я двигаюсь сквозь желе. Он стоит у стойки и молчит.
— Семья уезжает на дачу, — говорю я, и не знаю, зачем объясняю. — Мне нужно ехать с ними.
Он кивает. Один раз.
Я вскидываю сумку на плечо и иду к выходу.
Жду у крыльца. Солнце печёт, асфальт мягкий от жары, и от парковки тянет нагретым железом. Серый логан с мятым крылом и трещиной на лобовом сворачивает на парковку.
Он за рулём. Сальные волосы, тёмные очки, голая волосатая рука висит в открытом окне. Мать на переднем сиденье, крутит радио, ищет волну с попсой. Танька на заднем. Маленькая, бледная, с рюкзаком на коленях, и когда машина подъезжает, наши глаза встречаются через стекло, и в её взгляде — такое облегчение, что у меня перехватывает дыхание.