Я доедаю. Мою контейнер. Ставлю на полку в тренерской.
Четверг. Тренерская. Десять ноль три.
Засыпаю почти сразу. Перед тем как провалиться, слышу, как открывается дверь — тихо, осторожно, как будто кто-то старается не потревожить, — и шорох, и скрип стула, и шелест бумаги.
Он сел за стол.
Звук ручки по бумаге. Мерный, ровный, как капли дождя по подоконнику. Он пишет что-то в блокноте.
Я засыпаю за сорок секунд. Просыпаюсь в одиннадцать двадцать пять и чувствую себя так, будто проспала восемь часов. Тело лёгкое, голова ясная. Он за столом, блокнот открыт. Поднимает глаза.
— Выспалась?
— Да.
Это «да» выходит тише, чем я хотела. Мягче.
Он кивает. Закрывает блокнот. Я ловлю себя на мысли, что мне спокойнее, когда он остаётся. Ловлю, и тут же давлю эту мысль, как давят окурок каблуком, но она не гаснет, а тлеет, и дымок от неё щекочет что-то под рёбрами.
Пятница. Третий блок. Семнадцать двадцать.
Лапы. Он держит их у груди, я работаю серию: джеб, кросс, хук, мидл-кик. Мы в ритме, и этот ритм за неделю стал настолько общим, что я перестала считать удары, перестала отслеживать его перемещения, моё тело просто знает, где будет его лапа, и бьёт туда, и попадает, и каждый хлопок кожи о кожу отзывается глубоким, сытым удовлетворением в груди.
— Колено выше, — командует он. — Мидл-кик идёт от бедра, не от колена. Ты экономишь на развороте.
Бью. Разворачиваю бедро шире. Подъём стопы входит в лапу с хрустким ударом, и он принимает его всем корпусом, чуть отклоняясь назад, и я вижу, как напрягается его пресс под футболкой, и эта деталь мне не нужна, но мозг фиксирует её всё равно, как кассовый аппарат пробивает чек.
— Лучше.
— Только лучше?
— Это много. Ещё раз.
Бью.
— Ещё.
Бью.
— Сними ногу с тормоза, Фаттахова. Ты можешь сильнее.
Я могу сильнее. Я знаю, что могу. Но «сильнее» означает ещё полшага к нему, ещё десять сантиметров ближе, и на этих десяти сантиметрах пахнет его потом, и мылом, и чем-то металлическим, и моё тело помнит раздевалку, помнит пар, помнит капли на его ключице. И от этой памяти удар теряет фокус.
Бью. Промахиваюсь на сантиметр.
Он не комментирует. Просто переставляет лапу на миллиметр ближе.
Бью. Попадаю. Чисто, с хрустом, с разворотом, с полным вложением.
— Вот так, — говорит он, и в его голосе что-то, что я определяю не сразу. Что-то горячее и короткое, как искра от точильного камня, мелькнувшая и погасшая. — Именно так.
Суббота. Одиннадцать тридцать.
Мы работаем клинч. Он держит меня за шею, тяжёлый, горячий обхват обеими руками, его локти давят мне на плечи, и я пытаюсь вырваться, поднырнуть, сбросить его контроль, но он держит мягко и неумолимо, и от этого мягкого обхвата мне хочется врезать ему коленом в корпус.