— Тренеры обычно не готовят подопечным обеды.
— Потому что подопечные обычно сами понимают, что им нужно нормальное питание, и избавляют тренеров от такой необходимости. Это не наш случай.
Я пью коктейль и молчу, потому что любой мой ответ сейчас будет либо благодарностью, которую мне стыдно произнести, либо огрызком, который я не хочу произносить. Молчание — единственный честный вариант.
Десять утра. Тренерская.
Он открывает дверь ключом и пропускает меня вперёд. Внутри тесно: письменный стол, стул, кушетка у стены, покрытая серым пледом. Пахнет бумагой и мятными леденцами. Мишиными мятными леденцами, и от этого запаха у меня сжимается горло.
— Полтора часа, — говорит он. — Ложись. Я закрою дверь снаружи, чтобы никто не заходил.
— Я не засну.
— Попробуй.
— Я не умею спать днём. Никогда не умела.
— Тогда просто лежи. Закрой глаза. Тело восстанавливается и в горизонтальном положении без сна.
Я ложусь. Кушетка жёсткая, плед пахнет стиральным порошком, и я смотрю в потолок, и потолок низкий, и лампа выключена, и из коридора доносится приглушённый стук, и Марат за дверью, и я в безопасности, и от этой мысли — «в безопасности» — мне становится так неловко, что хочется встать и уйти, потому что я не должна чувствовать себя в безопасности из-за присутствия мужчины за дверью. Я не должна.
Не засыпаю. Лежу сорок минут с открытыми глазами и слушаю, как за стеной глухо бухает мешок, и по ритму ударов понимаю, что это он, и считаю удары, и на сто тридцать восьмом проваливаюсь.
Среда. Десять ноль пять. Тренерская.
Засыпаю за двадцать минут. Тело привыкает быстрее, чем я ожидала. Просыпаюсь от тихого стука в дверь.
— Одиннадцать тридцать.
Его голос за дверью, приглушённый, низкий. Я сажусь, тру лицо, и в голове ватная тишина, какой не бывает после ночного сна, потому что ночью я сплю с Танькой и с тонкой стенкой, за которой дышит монстр, а здесь — только кушетка и запертая дверь, и Марат за ней.
Открываю. Он стоит в коридоре с контейнером. Протягивает.
— Ешь здесь. В зале шумно.
Беру. Открываю крышку. Гречка, куриная грудка, нарезанная ровными кусками, салат из огурцов и помидоров с оливковым маслом. Всё ещё тёплое.
— Ты подогрел?
— В зале есть микроволновка.
Я ем. Он уходит. И с каждым куском гречки, тёплым и рассыпчатым, мне нужно прилагать всё больше усилий, чтобы не почувствовать то, что лезет изнутри. Потому что обо мне и моем питании никто так не думал — с расчётом граммов, с учётом моего веса и нагрузки, с подогревом, и контейнер ровно того размера, чтобы наесться и не переесть, и это забота, и от неё хочется то ли плакать, то ли швырнуть контейнер в стену.