Он опускает взгляд обратно на щенка, и долго молчит, и потом говорит, не глядя на меня, но я понимаю, что это для меня, всё это было ради этих двух фраз.
— Так что вот тебе бесплатно, Вознесенский, совет от школьника. Если у тебя внутри что-то идёт, что угодно, пусть даже страшное, не туши. — Лабрет щёлкает о зуб, медленно, один раз. — Я потушил. И знаю теперь, как это, когда внутри ничего. Без этого жить не хочется вообще. Совсем. Лучше бы оно ломало, чем эта ровная серая дрянь, где даже ломать нечего и нечем.
Пегас во сне дёргает лапами.
Я узнаю в словах Кира свой сегодняшний день целиком, серый экран без сигнала, отсутствие хуже боли, и понимаю, что он только что описал мне, куда ведёт дорога, по которой я весь день шёл с разбитыми костяшками.
Я достаю телефон. Смотрю на её фамилию в списке вызовов, три исходящих.
Кир не смотрит в мою сторону, чешет спящего щенка между лопаток, но я знаю, что он ждёт, чем кончится то, что у меня в руках.
Я набираю строку. Стираю буквы одну за другой, потому что первая версия была обещанием, а обещание сейчас — это та же отнятая рука, только наоборот, рывок туда, откуда я сам же отступил в пятницу, и так нельзя, так нечестно по отношению к ней. Набираю заново, короче, по делу.
«Завтра воскресенье, отдыхай. В понедельник я буду в зале к восьми. Не опаздывай. Пожалуйста.»
Палец стоит над стрелкой отправки, и пульс отдаёт в разбитую костяшку.
Краска сохнет на баке.
Отправляю.
И смотрю на серое «доставлено», которое не торопится становиться «прочитано», и кладу телефон экраном вниз на колено, и остаюсь сидеть, и Кир тоже сидит, и между нами на бетоне спит щенок, и больше мы ни о чём не говорим, потому что всё, что нужно было, уже сказано, и тишина больше не давит.
Глава 16. Рина: Гречка
Он не встречает меня у входа. Он не встречает меня внутри.
Зал пустой.
Я стою в дверном проёме, кроссовки ещё мокрые от утренней лужи на остановке, рюкзак давит на левое плечо, потому что лямка оторвалась на прошлой неделе и я завязала её узлом, который теперь впивается в ключицу, и я смотрю на пустой зал.
Свет горит. Кондиционер тянет ровную ноту. Мешки висят неподвижно.
Марата нет.
Часы над входом показывают семь пятьдесят восемь. Я пришла вовремя, потому что он написал «пожалуйста», и это слово сидит у меня в рёбрах с субботнего вечера, застряло и не выходит, и я ненавижу его. Остальное можно было объяснить тренерским долгом, профессиональной этикой, его дурацким алгоритмом. «Пожалуйста» не объясняется ничем.
Я пришла, а его нет.
Живот сжимается на выдохе, и я перехватываю это сжатие зубами, прикусив внутреннюю сторону щеки до солёного привкуса. Нормально. Люди опаздывают. Автобус, дождь. Ему можно, мне нельзя, потому что он тренер, а я расходный материал, который надо довести до кондиции и выпустить на ринг. Всё просто. Всё чисто.