Я закрываю глаза.

— Сбой в программе?

Под веками — секундная стрелка часов, вздрагивающая на двенадцати. Пустая дверь. Светлая полоса от костяшек к запястью. Я открываю глаза и смотрю в потолочную балку, в гнездо скрученных проводов, в мошку, обречённо влюблённую в лампу.

И мне впервые за день хочется ответить честно. Не Дэну, который разложит происходящее по статьям кодекса и зашьёт смешком, не Миле, чей понимающий взгляд утяжелит, а не облегчит. Киру. Который держит внутри собственную запертую комнату и не полезет открывать мою, если её приоткрыть на палец.

— Подопечная не пришла, — говорю я. — Я боялся, что что-то случилось, но похоже ей просто нравится нажимать кнопку сброса звонка.

Кир чешет щенка и молчит, и в его молчании нет требования продолжать, поэтому я продолжаю.

— Вчера я, вероятно, сделал то, что повлекло такую реакцию. И теперь сижу и считаю, как идиот, во сколько мне обошлась минутная слабость.

— Дорого, судя по костяшкам.

Я смотрю на руку с запекшейся кровью.

— Дорого.

Кир кивает один раз, коротко, и возвращается взглядом к баку, и какое-то время в гараже только лампа, и сопение Пегаса, и далёкий шорох шин по влажному асфальту за воротами.

— Почему именно это слово, — спрашиваю я, кивнув на бак, потому что молчание начинает давить, а спросить про него легче, чем сидеть в собственной голове.

Он смотрит на белую надпись.

— Меня так в школе зовут. Варвар. — Подцепляет языком лабрет в нижней губе, и сталь щёлкает о зуб. — За спиной, в основном. Думают, не слышу. Или думают, что мне не всё равно.

— А тебе всё равно?

— Это удобно. — Он поворачивает голову ко мне, и в его глазах нет ни грамма того мальчишеского, что осталось в линии подбородка. — Когда тебя так называют, к тебе не лезут. Те, кто знал, уже не помнят, откуда это взялось, а остальные решили, что дикий, что кинусь. Никто не докапывается. Никто не подходит, не зовёт болтать, не хлопает по плечу. — Он встряхивает баллон, шарик внутри стучит о стенки, металл о металл, и звук отдаётся у меня в задних зубах. — Я подумал, если они всё равно так считают, пусть это будет моё.

Он прикладывает трафарет обратно, совмещает прорези с уже нанесёнными буквами, прижимает по углам, делает короткий выдох краской по последним пустым местам.

Я молчу, и в этом молчании поднимается то, что я не собирался говорить вслух, но оно идёт само, потому что Кир приоткрыл одну дверцу в своей запертой комнате, и ответить тем же кажется справедливым, и мои слова не звучат так, как звучат обычно.

— У меня внутри есть штука, — говорю я в потолок. — Я всю жизнь был уверен, что она умеет ровно одно действие. Ломать. Отец гонял её на ринг, считал, что во мне избыток давления и его надо вытравливать. Выбивал из меня человека, чтобы на освободившемся месте собрать бойца. И я держал эту штуку в клетке именно потому, что верил: открой дверь, и она сделает то единственное, чему обучена. А теперь похоже, что не только это. И мне страшно её открывать.