Мешок принимает первый удар, и цепь над ним коротко взвизгивает.
Я бью, пока кожа на средних костяшках правой не лопается под бинтом и сквозь белую ткань не проступает сперва розовое пятно, потом тёмно-красное, расплывающееся неровным кругом, и я смотрю на него отстранённо, как на показание прибора, который вышел за пределы нормы, и продолжаю, потому что боль в разбитых костяшках конкретна, она вытесняет гладкую серую поверхность хотя бы на ширину этого пятна.
В десять ко мне обращается мужчина за сорок, абонемент, желание «поставить удар, для себя, для здоровья». Я ставлю. Разбираю его кривую стойку на составляющие холодным мёртвым голосом, из которого ушли все смягчающие конструкции, потому что смягчающие конструкции требуют ресурса, а ресурс вытек в мешок вместе с кровью под бинтом, и я говорю ему прямо, что он сажает вес на пятки и однажды порвёт себе переднюю крестообразную, если не научится держать центр тяжести в середине стопы, и он бледнеет под этой прямотой и перестаёт улыбаться.
К полудню их трое, и каждому я нахожу слабое место и называю его вслух, без обёртки, без подушки из вежливых слов, и они расходятся притихшие, и я регистрирую краем сознания, что был с ними жесток, и не нахожу в себе рычага, чтобы это исправить.
Контейнер с её обедом стоит на нижней полке холодильника в тренерской. Гречка, грудка, огурец, помидор, ровно четыреста граммов. Обед для той, кто пропускает тренировку и сбрасывает мои звонки.
Я держу дверцу холодильника открытой дольше, чем нужно, глядя на запотевшую пластиковую крышку. Закрываю.
Квартира встречает тишиной, и обычно тишина опасна, потому что в тишине просыпается нечто, но сегодня нет даже воды, есть гладкий серый экран, а это хуже воды настолько, насколько отсутствие хуже боли, и я стою в прихожей в незашнурованных кроссовках, и Пегас спешит ко мне через коридор, цокая отрастающими когтями по плитке, врезается мордой в мою ногу, заваливается набок, вскакивает, скулит и задирает на меня морду с одним стоящим и одним сложенным ухом.
Я поднимаю его. Полтора килограмма тёплой, дышащей, ёрзающей жизни помещаются в одну ладонь. Он лезет мне под подбородок, в ложбинку между ключицей и горлом, и его сердце колотится у моей кожи частыми мелкими толчками, вдвое быстрее моего, и от этого чужого торопливого ритма серый экран теплеет по самому краю, на пару миллиметров.
В этих стенах я не выдержу до утра. Я знаю это с той же определённостью, с какой по виду блинов на грифе называю вес штанги.
Застёгиваю куртку поверх щенка, оставив снаружи только чёрный нос, беру с полки ключи от хонды, и холодный металл брелока ложится в разбитую ладонь, и я сжимаю его, и боль в костяшках снова вспыхивает конкретной точкой на гладком сером полотне.