Ярость в груди ломается. Не отступает и не растворяется, а именно ломается, как лёд на реке, когда под ним наконец проходит тёплое течение, и куски расходятся, и между ними проступает вода, тёмная и живая, и под яростью оказывается не пустота и не серый экран, а тепло, похожее на её ладонь на моей макушке и на её губы в моих волосах, и оно больше ярости, и больше страха.
Зелёный.
Мазда трогается. Опускаю визор. Еду следом.
Скоро будем дома. Там Пегас, и чистое бельё, и нормальная еда. Мозг, оттаивая по миллиметру, начинает выстраивать список: пополнить холодильник с расчетом на троих, освободить место в шкафу, и новые кроссовки ей, нормальные, с поддержкой свода, потому что в тех, в которых она бегает, можно убить стопы и колени за сезон. Список растёт и ветвится и заполняет пространство, где минуту назад стояла ярость, и я позволяю ему расти, потому что список — это структура, а структура — единственное, что мне дается легко.
Десять минут до дома. Еду ровно. Не гоню.
Глава 30. Рина: Дорога
Таня спит у меня на плече, огромные наушники съехали ей на один бок, и из-под амбушюра тонко сочится музыка — что-то негромкое, без слов, с длинными плавными линиями баса, от которых вибрирует воздух. Её дыхание выровнялось, рот приоткрыт, пальцы разжались на медвежьей спине, и она привалилась ко мне всем своим птичьим весом, и я не шевелюсь, потому что если она проснётся сейчас, ей придётся вспомнить, откуда мы едем, а я хочу, чтобы она не вспоминала как можно дольше.
За окном город, обычное воскресное утро, солнце по мокрому асфальту, мужик с собакой у ларька, женщина с коляской, и от контраста между тем, что за стеклом, и тем, что внутри меня, подташнивает — не физически, а на каком-то другом уровне.
Санёк ведёт молча, и это неправильно. Я помню его другим — когда он приезжал с Дэном в зал, он говорил не останавливаясь, путался в собственных сравнениях, перебивал сам себя и жестикулировал, и от него было шумно и тепло, как от работающей колонки. Сейчас тишина, только музыка из динамиков и мерный звук дворников, которые он не выключил, хотя дождя нет, и щётки скребут по сухому стеклу с ритмичным резиновым скрипом, и мне кажется, он не замечает их, или замечает и оставил нарочно, потому что скрип заполняет пространство и делает тишину менее тяжёлой.
Он даёт мне пространство. Я это чувствую — не давит, не оборачивается, не задаёт вопросов, просто ведёт машину с выражением человека, который делает единственное полезное, что сейчас можно, и делает это хорошо. И мне нужно начать говорить, не потому что хочу, а потому что тишина возвращает меня в ванную, к стуку и к голосу за дверью и к Танькиному хрипу у моей груди, и если я пробуду в тишине ещё минуту, начну трястись.