Санёк молчит несколько секунд, и я вижу, как он выбирает слова — непривычное для него занятие, он из тех, кто обычно вываливает всё и разбирается с последствиями по ходу.
— Ну, логика тут однозначно присутствует, — говорит он, и голос тише, чем я ожидала, без обычного напора. — В этом проблема. Маратик не импульсивный. Он обрабатывает. Всё. Его мозг работает даже там, где у нормального человека давно бы отключился рубильник и остались бы одни эмоции. Он может хотеть чего-то и не делать, потому что решил, что так правильнее. Не для себя, не для конкретного человека. А правильно в общем. Объективно. Сначала он решил, что без него будет безопаснее, чем с ним. А теперь, что у него — безопаснее, чем там, где ты была.
Пауза.
— Хотя, если честно, — Санёк морщится, — раньше Маратик вообще не показывал, что у него есть какие-то желания. Зато в последнее время он себе места не находит.
Горло сжимается.
— И как же я должна понять, чего он действительно хочет, если он поступает «как надо»?
— Просто спроси. Он может попытаться уйти от ответа, но врать он не умеет. Паталогически честный человек.
Светофор. Мы тормозим, рядом останавливается белый мотоцикл. Я поворачиваю голову, он поднимает визор, и я вижу его глаза. Светло-серые и совершенно голые, без защиты, без линз, без фасада, и в них усталость и что-то выжидающее, настороженное, как у человека, который протянул руку и не знает, примут или оттолкнут.
И меня затапливает — не мыслями, у мыслей есть форма и направление, а это бесформенное и тёплое, и оно поднимается откуда-то из-под рёбер и заполняет грудную клетку до краёв, и мне не хватает воздуха, чтобы вместить его в один вдох. Этот человек готовил мне еду и не спал двое суток и приехал за семь минут и стоял на коленях на грязном полу и плакал в мои руки, и мне хочется его беречь, хочется закрыть его от чего-то, и я не понимаю от чего, потому что он в два раза больше меня и сильнее всех, кого я знаю, но всё равно хочется, и от этого щиплет глаза.
Улыбаюсь. Едва, и улыбка кривая и маленькая, но настоящая, и я вкладываю в неё всё, что не влезет в слова, даже если убрать стекло.
Его глаза меняются, и на долю секунды мне кажется, что он перестаёт дышать, а потом выдыхает, и я вижу это по тому, как опускаются его плечи под курткой.
Таня ворочается у меня на плече, и его взгляд опускается к ней и возвращается ко мне.
Зелёный. Он опускает визор. Ждет, пока Санёк тронется, и едет следом.
— Почему он такой? — спрашиваю, и это не «что с ним не так», я не хочу, чтобы это прозвучало так, и Санёк, видимо, слышит разницу, потому что не переспрашивает.