Он молчит, и тишина длится три поворота и один пешеходный переход, и потом он говорит, не глядя в зеркало, глядя на дорогу:
— А я рад, что Маратик наконец живой. Не в книжках, а вот так, по-настоящему, с мучениями и эмоциональным развалом и всей этой дрянью, которую нормальные люди переживают в шестнадцать, а он в двадцать два, потому что до тебя у него не было повода.
Запинается.
— Не то чтобы я рад, что он мучается. Это звучит по-уродски. Но я рад, что он чувствует. Настолько сильно. Что его вообще можно пробить.
Он поднимает глаза в зеркало заднего вида, и наши взгляды встречаются, и на его лице нет улыбки, и нет ничего, кроме спокойной прямоты человека, который говорит то, что думает.
— Ты мне нравишься. Не сломай его.
Я молчу секунду, потому что ответ сложнее, чем то, что влезет в одно предложение.
— Скорее он меня сломает, хотя...
Обрываю. Потому что пока всё наоборот. Он не ломает, он перестраивает — как перестроил мою стойку и мои удары и мой уклон, терпеливо, по миллиметру, каждый день. Мне с ним становится лучше, и этот процесс болезненный, как всё, что связано с заживлением, но я чувствую, как рубцы размягчаются, и тело учится вещам, которые не связаны с защитой.
А я... Сегодня он до полусмерти избил троих. Из-за меня. И сейчас он едет сзади и наверняка проматывает это в голове, кадр за кадром, и ненавидит себя, и считает себя чудовищем, и строит стену, и я это знаю, потому что видела, как он это делает, потому что его нежность и его тьма идут из одного места, и сейчас это место вывернуто наизнанку.
И ещё одна мысль, холодная и практичная, от которой сжимается живот: у него могут быть проблемы. Серьёзные. Если те трое решат пойти в полицию, если Игорь додумается написать заявление... Марату двадцать два, и у него карьера, и учеба, и тренерство, и ему есть, что терять.
Но я достаточно прожила с этим животным в одном доме и достаточно его изучила, потому что ты делаешь именно это, когда у тебя столько времени и ты хочешь себя защитить — ищешь слабые места и способы воздействия. И если это произойдёт, если они только задумаются о том, чтобы что-то ему сделать — у меня будет чем ответить.
— Санёк, можешь сделать тише?
Он убавляет музыку, не спрашивая зачем, и я достаю телефон и нахожу контакт, который в моей записной книжке значится просто как «мать».
— Марина, что ты...
— Слушай. Внимательно. Один раз.
Танька спит и не слышит, наушники на ней, и это единственная причина, по которой я могу говорить сейчас, потому что то, что я скажу, не для её ушей.
— Мы с Таней ушли. Мы не вернёмся. Кроме одежды мы ничего не забрали, не переживай. Это первое.