— Нет, — говорю. Честно. Голосом, который всё ещё не мой. — Буду. Потом.
Она кивает. Потом опускает взгляд на мои руки и смотрит на них — на разбитые костяшки, на бурое в трещинах кожи, и ее лицо меняется.
Она роется в боковом кармане рюкзака и вытаскивает пачку влажных салфеток, мятую.
Она вытягивает салфетку, берёт мою правую руку и начинает протирать: по костяшкам, между пальцами, под ногтями. Салфетка мгновенно становится бурой, она выбрасывает её и вытягивает вторую и берётся за левую, и её пальцы горячие и чуть дрожат, и мои тоже, и между нашими руками — мокрая салфетка с запахом спирта.
Третья салфетка. Она проходит по запястью, где манжет куртки задрался и кожа тоже в бурых разводах, и её большой палец задерживается на пульсе, и я не знаю, нарочно или нет, но она держит его там секунду дольше, чем нужно, и этой секунды хватает, чтобы мой пульс сказал ей всё, что я не могу.
Выбрасывает последнюю салфетку. Смотрит на мои руки, чистые, в ссадинах и трещинах, но чистые, только мои. Кивает сама себе, как будто закрыла пункт в списке.
Садится в машину, и дверь закрывается, и я вижу через стекло, как Таня в огромных наушниках мгновенно приваливается к ней, и Маринина рука ложится девочке на затылок привычным движением, которое тело совершает само, потому что совершало тысячу раз.
Мазда трогается. Я за ней.
Город живёт своим обычным утром, равнодушным и сонным, с маршрутками и голубями на бордюрах и пешеходами с пакетами из продуктового, и ему нет дела до синей мазды с царапиной на боку и белой хонды, которые едут друг за другом по мокрому после ночного дождя проспекту, и мне от этого безразличия почему-то легче, потому что мир, которому всё равно, — это мир, который не задаёт вопросов и не требует объяснений.
Санёк ведёт ровно и аккуратно, и мне приходится подстраиваться, и это успокаивает.
На светофоре подкатываю справа, рядом с задней дверью, и поднимаю визор.
Марина смотрит на меня через стекло. Сестра уснула у неё на плече, медведь сполз на колени, рот приоткрыт, и Маринина рука у неё на затылке не двинулась, и я не знаю, сколько часов подряд эта рука может лежать вот так, не затекая и не уставая, но подозреваю, что столько, сколько нужно. Глаза у Марины красные и блестящие.
Она видит мои глаза, и я не знаю, что в них написано, потому что они уже мне не принадлежат. Она читает, и я вижу, как у неё дёргается правый угол рта.
Улыбка. Маленькая, измученная, которая едва трогает правый угол и не добирается до левого. Улыбка человека, который прошёл через то, после чего не улыбаются, и всё равно находит в себе ресурс посмотреть на меня через стекло чужой машины и сказать взглядом то, что голос не вытянет.