Восемь ноль две.
Система выдаёт ровную строку, без тревоги, как запись в журнале датчика: объект вне зоны приёма. Я держу эту строку открытой и не закрываю, потому что закрыть значит впустить то, что собирается под рёбрами, и я смотрю на дверь ещё две минуты, и стекло остаётся стеклом, и за ним голубь садится в лужу, бьёт крыльями, разгоняя отражение неба на рябь, и улетает.
Я набираю её.
Гудок тянется, длинный, с лёгким металлическим присвистом на спаде, и я считаю их подушечкой большого пальца, лежащей на корпусе телефона, ощущая вибрацию динамика сквозь пластик, один, два, три, четыре, и на пятом приходит щелчок и тишина. Не записанный голос оператора про недоступность. Сброс. Живое движение её пальца по красному кругу на экране, осознанное, направленное.
Набираю снова.
Гудок. Гудок. На третьем — сброс.
В третий раз звонок докручивается до автоответчика, до механической женщины, и я слушаю ее до самого конца, до писка, до тишины, и опускаю телефон в карман спортивных штанов, и он лежит там мёртвым прямоугольником у бедра.
И тогда приходит не вода.
Вода была бы милосердием. Вода движется, у неё есть температура, направление, давление, с водой можно бороться, её можно перекрыть скоростью на трассе или шумом гаража или строчками книги. То, что приходит сейчас, лишено движения целиком. Гладкая серая поверхность выключенного экрана, на который не подаётся сигнал, заполняет лёгкие, поднимается к горлу, и в ней нет голода, нет ярости, нет даже страха, одна ровная, тупая, идеально гладкая пустота, в которой я стою посреди гудящего кондиционером зала, и где-то в душевой капает вода из плохо закрученного крана, и я держу блокнот, и ручку, и не знаю, куда деть руки, потому что руки натренированы на действие, а действия нет.
«Да пошёл ты, Вознесенский.»
Перчатки, ударившие меня в грудь. Светлая полоса от её костяшек к запястью, и пульс, рваный, частый, выдающий то, что её лицо прятало. Я сделал это сам. Надел очки, сказал что-то про растяжку. Я захлопнул эту дверь своими руками, потому что за ней живёт зверь, который трогал желтеющие синяки на её рёбрах моими пальцами, который ломал людей теми же самыми пальцами, и между этими движениями одних и тех же пальцев нет перегородки, только натянутая до прозрачности плёнка, и я не доверяю этой плёнке, и совершенно правильно делаю.
Я заслужил эту пустую дверь.
Это факт. Проблема в том, что факты не лечат, факты только описывают то место, где болит.
Бинт ложится виток за витком на левую руку, и я затягиваю его туже положенного, на запястье, на пясти, протягиваю между пальцами, чувствую, как немеют подушечки от пережатого кровотока, и эта тупая ватность в кончиках пальцев хороша, потому что её можно хотя бы ощущать.