Секунда. Две.
Его челюсть сжимается. Я вижу, как он давит это обратно — быстро, жёстко — и его лицо разглаживается, и зрачки сужаются. И у меня внутри вспыхивает бешенство, белое, яркое, потому что он опять закрывает дверь.
И я бью снова. Наотмашь, правой, без замаха. Перчатка врезается ему в скулу снизу, и на скуле вспухает красное пятно.
Тишина.
Наконец-то я могу прочитать его. В его лице ярость, и голод, и сквозь них — ужас, и от этого ужаса у меня обрывается в груди, потому что он боится не меня. Он боится того, что сейчас сделает.
Он делает шаг. Его рука перехватывает моё запястье — не тренерская, не корректирующая хватка. Это хватка, от которой кости ноют — и он разворачивает меня и вжимает спиной в канаты, и верёвки впиваются в лопатки, и его грудная клетка в сантиметре от моей, и жар от его тела проходит через ткань и ложится мне на кожу.
Паника приходит раньше мысли. Сердце — в горло, кровь — из лица, мышцы — в камень. Мужчина. Большой. Прижимает. Канаты за спиной.
И ликование. Оно поднимается одновременно с паникой, из того же места, и они сплетаются, и я не могу отделить одно от другого, потому что его тело в сантиметре от моего, и от его жара мне горячо, и его запах забивает всё, и мне страшно, и я хочу, чтобы он был ближе.
— Никогда, — говорит он, и его голос — чистая вибрация из грудной клетки, — никогда так не бей.
Его глаза не мутные, не пустые, не пьяные, и я вижу его страх. И этот страх делает его безопасным, потому что человек, который так боится собственной силы, не применит её.
Паника отступает. Стоит рядом, дышит в затылок, но отступает.
Его дыхание рваное, горячее, на моём лице, и я чувствую его грудную клетку не касаясь, но жар такой, что мне хочется подать корпус вперёд на этот сантиметр, стереть его.
— Сними перчатку, — говорит он.
Не двигаюсь. Он берёт мою правую руку и стягивает перчатку сам, зубами прихватывая липучку, и его дыхание касается моего запястья, и по руке проходит волна, и я прикусываю щёку изнутри.
Перчатка падает. Он берёт мою голую руку, в размотавшемся бинте, и поднимает. Его пальцы обхватывают запястье, и большой палец ложится на вену, и я знаю, что он чувствует мой пульс — бешеный, рваный.
— Четвёртая и пятая пястные, — говорит он, и его палец перемещается на мои костяшки, жёсткая тёплая подушечка на тонкой коже. — Без перчатки, этот удар влечет перелом. Шесть недель гипс. Ни тренировок, ни соревнований.
Его голос падает ещё на полтона, и следующую фразу я слышу рёбрами, а не ушами:
— Я потратил месяц на эти руки.
Не «твои». «Эти». Как будто они его. Как будто он имеет на них право. У меня подгибаются колени, и я вжимаюсь в канаты, чтобы устоять.