— Колено. Выше.
Ненавижу.
Не его. Ненавижу, что он может. Может закрыться, отрезать, превратить себя обратно в стену, в тренера, в функцию и ходить мимо с ровным пульсом. А я не могу. Он открыл дверь, впустил, показал, что за ней, и захлопнул с такой силой, что мне прищемило пальцы. И теперь я стою перед этой дверью, и пальцы саднят, и внутри всё перевёрнуто, и я не хочу обратно — туда, где его прикосновения были коррекцией стойки, а два метра между нами не наказанием, а нормой.
Я хочу его лоб на моём плече. Его ладонь на моей талии, горячую, большую.
Пятница.
Жара. Зал гудит кондиционером, толку мало, окна нараспашку, воздух — мокрая тряпка. Он в чёрной футболке, и ему не жарко, он сухой и собранный.
— Ринг. Работаем реакцию.
Не спарринг. Он объясняет: я атакую, он уклоняется и ловит. Моя задача — попасть. Его — не дать.
Надеваю перчатки. Он в очках, линзы бликуют под лампами, и за ними его глаза, далёкие, рабочие.
Он начинает двигаться, и это несправедливо — то, как он двигается: перетекает из точки в точку, будто у него вместо суставов шарниры на смазке, и я атакую, и мои кулаки проходят мимо. Я бью — его уже нет. Иду в корпус — он смещается на полшага, и мой кулак проходит в сантиметре от его рёбер. Кидаю боковой — он ныряет, и моя рука пролетает над его плечом, и я чувствую его тепло предплечьем.
— Быстрее. Не думай, куда бьёшь. Бей, куда тело хочет.
Куда тело хочет. Если бы он знал, куда хочет мое тело.
Джеб, кросс, хук. Он ловит мои руки ладонями, гасит инерцию, не отвечает, и каждый хлопок перчатки о его открытую ладонь отдаётся мне в запястье, и злость поднимается выше.
— Ты замедляешься.
— Потому что ты жульничаешь. Читаешь меня раньше, чем я двигаюсь.
— Значит, стань нечитаемой.
Сжимаю зубы. Бью серию, быструю, грязную, не по учебнику, вразнобой, ломая ритм, и один удар проходит, задевает его по предплечью, и я вижу, как его глаза за стёклами чуть сужаются.
— Лучше. Ещё.
— Ещё, — повторяю я, и голос выходит ниже, чем нужно, и в нём больше, чем нужно, и он слышит, потому что его плечи на долю секунды каменеют.
Финт влево. Он ведётся, и я иду справа, и мой кулак проходит мимо его блока и попадает в скулу, чуть ниже глаза, и его очки слетают, закручиваясь в воздухе, и стукаются о настил ринга, и его голова дёргается.
Замирает.
Его лицо — другое. Открытое, голое, и глаза прямо, близко, и в них то, что он прятал всю неделю. То, что я уже видела. Голод. Тёмный, густой, и от него у меня перехватывает дыхание, и мурашки обрушиваются лавиной, и внизу живота — горячо, плотно, тягуче, и ноги слабеют.