Выдыхаю. Весь. Тело проседает, лоб вжимается ей в плечо глубже, и голова поворачивается сама, и мой нос утыкается ей в шею, в тёплую ямку между ухом и ключицей, и я вдыхаю. Глубоко. Долго. Жадно. Её запах заполняет лёгкие, пот и кожа и что-то сладкое и горькое под всем этим, и я вдыхаю его, и не выдыхаю, держу в себе, как будто могу оставить.
Из горла выходит звук. Глухой, и я слышу его со стороны, как чужой, и он проходит через грудную клетку и вибрирует на её коже, и я чувствую мурашки под своими губами, мелкие, острые, и мой мозг, мой проклятый аналитический мозг, фиксирует: её кожа реагирует на мой голос, и этот факт бьёт сильнее, чем всё остальное, потому что это непроизвольно, это нельзя подделать, её тело отвечает моему без разрешения.
Как моё ей.
И тогда приходит ужас.
Как ведро ледяной воды на голову. Я стою, прижавшись лицом к шее своей подопечной, моя ладонь на её талии, моё тело в полном физиологическом отклике, и я её тренер, и она мне доверяет, и я использую это доверие, и мои руки, те же руки, которые хотели убить человека два дня назад, сейчас лежат на ней, и между убийством и нежностью в моём исполнении нет забора — только тонкая линия.
Убираю руку. Медленно. Каждый миллиметр разлуки с её кожей причиняет боль, физическую, конкретную, как будто отрывают лейкопластырь от раны. Лоб отрывается от плеча. Выпрямляюсь.
Смотрю на свою ладонь. Пальцы дрожат, мелко, противно. Эти пальцы минуту назад чертили дуги по её ребру, и от этих дуг она вздрагивала, и я смотрю на них так, будто они принадлежат кому-то другому, кому-то, кого я не контролирую, кто живёт внутри и чувствует, и хочет, и берёт, и не спрашивает.
— Прости.
Её глаза. Зелёные, мокрые, распахнутые. Она смотрит на меня снизу вверх, и в её лице нет злости, нет отвращения, и от этого мне только хуже.
— Марат...
Голос севший, тонкий, и мне нужно уйти, пока он не сказал моё имя ещё раз, потому что если скажет — я вернусь. Положу руку обратно. И не уберу.
Автобус тормозит. Моя остановка.
Надеваю очки. Встаю. Тело протестует, колени, плечи, спина, и я иду по проходу, и вечерний воздух бьёт в лицо влагой и выхлопными газами, и город шумит, и мой двор, закрытый, безопасный, встречает меня шлагбаумом и камерами.
Дома Пегас встречает на пороге. Прыгает, скулит, тычется мокрым носом в мои кроссовки. Поднимаю его, и он влезает мне под подбородок, туда, где час назад было её дыхание.
Я падаю лицом в подушку, и подушка пахнет мной, и порошком, и ничем больше, и мне тошно.
Пегас забирается по одеялу. Укладывается мне на грудь, прижимается мягкой щекой к рёбрам, и его маленькое сердце стучит быстро-быстро, и от его веса, полтора килограмма, мне легче дышать.