Восемь ноль одна.
Я бросаю рюкзак у скамейки и иду к тренерской.
Тренерская узкая. Кулер булькает в углу. На столе пустая кружка. Его кружка. Он пьёт зелёный без сахара и держит её двумя руками, обхватив ладонями так, что пальцы смыкаются и прячут керамику целиком, и я вспоминаю это сейчас не потому что хочу, а потому что мозг подсовывает ассоциации, когда я вижу что-то, что связано с ним.
Холодильник гудит. Маленький, белый, с вмятиной на дверце, которую кто-то оставил до нас. Я открываю его за неимением другого занятия в этом пустом, предательски пустом помещении.
Контейнер.
Нижняя полка. Прозрачная крышка с защёлками по краям, и сквозь пластик видно гречку, курицу, нарезанную ровными кусками, огурец полукольцами, помидор. Конденсат осел на крышке мелкой испариной, и в этих каплях еда выглядит размытой.
Я вытаскиваю контейнер. Внутри ровно четыреста граммов, я знаю, он считает каждый грамм, считает мои калории и белки с той же одержимостью, с которой считает градусы моего мидл-кика.
На крышке, на полоске лейкопластыря, шариковой ручкой: «Суббота. Фаттахова М.»
Суббота.
Он готовил это в субботу. Принёс в зал. Поставил в холодильник. Ждал.
Я сбросила три звонка и не пришла, а он сварил гречку, нарезал огурец ровными полукольцами, упаковал, подписал, и контейнер простоял здесь двое суток, и никто его не тронул.
Заклепки щёлкает под большим пальцем. Гречка, варёная курица, укроп. Он кладёт укроп. Я обратила на это внимание сразу и не стала говорить, что терпеть не могу укроп, потому что человек тратит на меня время, которое я сама на себя не трачу.
Микроволновка. Я ставлю контейнер внутрь, набираю две минуты, и пока тарелка крутится за стеклом в жёлтом тёплом свету, упираюсь лбом в дверцу и закрываю глаза.
Вот что произошло в субботу: я не пришла.
Вот почему: потому что в пятницу вечером, когда он провёл пальцем от моих костяшек к запястью и сказал «не ломай то, что я собираю», во мне поднялось нечто настолько точное и горячее, что отключились колени. Не фигурально. Я вышла из зала, села на ступеньку, и колени тряслись, и живот тоже, и между рёбрами расползалось тепло, от которого хотелось выть и одновременно бежать обратно, вцепиться в его футболку и сказать «сделай так ещё раз». Именно поэтому я швырнула в него перчатку и ушла.
Потому что это сильнее желания стать чемпионкой. И это непростительно.
У меня есть Танька. Двенадцать лет, тонкие запястья, глаза, в которых по утрам стоит тихий непроходящий ужас. Ей нужен не мой сбитый пульс от чужих пальцев на моей вене, ей нужны призовые, контракт, жилье с замком, который запирается. Ей нужна моя голова. Холодная, без этой мути, в которую Вознесенский превращает мой мозг каждый раз, когда стоит ближе метра.