Я сбросила его звонки, потому что если бы взяла, голос выдал бы всё. Тихий, ровный, с этими его длинными фразами, от которых хочется лечь и слушать с закрытыми глазами. Я бы сломалась на третьем слове. И за это я себя ненавижу больше, чем за что-либо в жизни.
Микроволновка пикает. Достаю контейнер, обжигаю пальцы о край, трясу рукой, ищу вилку. Вилок нет. Ложка. Одна, алюминиевая, столовская. Сажусь на скамейку, ставлю контейнер на колени и ем его субботнюю гречку в понедельник утром, одна, в пустой тренерской, ем еду, которую мне приготовил мужчина, от существования которого у меня мурашки по всему телу.
Гречка чуть суховата, курица жёсткая. Укроп горчит. Я ем и чувствую, как горло сжимается все сильнее, и есть становится сложнее. Потому что эту еду приготовили для меня. Он резал огурец и думал о моём белке и моей восстановительной способности, и делал это не потому что ему платят, Мише тоже платили, а потому что.
Потому что.
Между третьей и четвёртой ложкой приходится остановиться и прижать тыльную сторону ладони к глазам, потому что они мокрые, и я не буду, не буду реветь над контейнером с гречкой на коленях, как идиотка из ванильного сериала. Нет.
Ложка скребёт по дну. Доедаю до последней крупинки, до последней укропинки. Вылизала бы контейнер, если бы могла гарантировать, что никто не войдёт.
Восемь двенадцать.
Он опаздывает на двенадцать минут. Человек, с феноменальным чувством времени, у которого будто таймер вживлен в мозг, опаздывает. Двенадцать минут для него, это катастрофа системного масштаба.
Я мою контейнер в раковине. Горячей воды нет, холодная течёт тонкой неровной струйкой. Мою, вытираю бумажным полотенцем, ставлю на полку.
Выхожу в зал. Разминаюсь. Скакалка, суставная, динамическая. Он бы сказал двадцать минут, и я делаю двадцать, как если бы он стоял у ринга с блокнотом и считал. Мышцы входят в ритм неохотно, после двух дней простоя тело помнит скорее диван и бессонницу. Плечи деревянные. Бёдра гудят на каждом подскоке. Но скакалка щёлкает по полу, и этот звук, вытесняет из головы остальное.
На сто восьмидесятом обороте дверь открывается.
Я слышу его раньше, чем вижу. Шаги. Не тяжёлые, как должны быть у человека его размера, а мягкие, пружинящие. Потом запах: дождь, мокрый асфальт, зелёный чай. Он пахнет зелёным чаем по утрам, это совершенно невыносимая информация, которую я не просила, но которая записалась в меня где-то на уровне спинного мозга.
Скакалка щёлкает. Я не поворачиваюсь.
В зеркале вижу краем глаза через левое плечо как он входит в зал. В простом тёмном худи, волосы влажные, очки запотели от перепада температур, и он снимает их привычным жестом, протирает подолом, и на эти две секунды, пока лицо открыто, я вижу тени под глазами. Тяжёлые. Не как у меня, от недосыпа и стресса, а другие, от чего-то, о чем я не знаю.