— Субботняя курица не предназначалась для понедельника.
— Я не просила меня кормить. Ты не должен.
— Нет.
— И не буду просить.
— Я в курсе.
— Укроп ненавижу.
Он поднимает голову. Перекос всё ещё там, он покусывает губу с такой силой, что она покраснела. Глаза за стёклами блестят, и я впервые вижу такое выражение на его лице. И мне хочется одновременно ударить его в печень и потрогать эту красную губу подушечкой пальца, и оба желания настолько равны по силе, что я не двигаюсь.
— Отмечу, — говорит он и записывает: «без укропа».
Уши горят.
— Разминка закончена? — спрашивает он, возвращая голос в рабочий регистр, и почти справляется, но правая рука с ручкой ложится на колено, и я снова вижу бинт, кровь под ним, то, как он избегает давления на средний палец.
— Триста оборотов.
— Суставная?
— Полная.
— Хорошо. Сегодня легкий день. Начинаем с лап, потом мешок на тридцать процентов.
— Тридцать?
— Тридцать.
— Я могу семьдесят.
— Сегодня тридцать.
— Ты меня жалеешь?
Он встаёт. Во весь рост, все свои почти два метра, и разница между сидящим и стоящим такая, что у меня затылок откидывается назад, и я упираюсь взглядом ему в подбородок, потом выше, в губы, прокушенные собственными зубами, в линию носа, в стёкла, за которыми серые глаза смотрят сверху вниз с выражением, которого раньше не было, и которое я не понимаю, но от которого тяжелеет низ живота.
— Я не жалею тебя. Я корректирую нагрузку с учётом двухдневного перерыва, после которого мышцы вышли из режима. Стандартный протокол.
— Протокол, — повторяю я, и слово выходит с такой издёвкой, что он моргает.
— Да.
— Ладно. Тридцать.
Он поворачивается к рингу, я иду следом, и на расстоянии двух шагов за его спиной позволяю себе посмотреть на его руку. Бинт закреплён лейкопластырем у запястья, поверх разбитой кожи.
Я знаю, как это болит. Знаю, как наутро разбитые костяшки гудят тупо и глухо, и каждое сжатие кулака отдаётся до локтя. Он бил голый мешок. Или почти голый, с тонким бинтом, недостаточным для защиты, бил так, что лопнула кожа, и продолжал, потому что я не пришла, и не ответила, и не объяснилась, и его система, которая умеет контролировать всё на свете, не смогла контролировать это.
У ринга он снимает с крюка лапы. Левую надевает легко. Правую натягивает медленнее, и на секунду, когда ладонь входит в крепление, его челюсть каменеет, скула натягивает кожу, и он делает короткий выдох через нос.
— Больно? — вырывается у меня раньше, чем я успеваю себя остановить.
Он смотрит на меня.
— Состояние рабочее.
— Это не ответ.
— Это достаточная информация.