Я сжимаю зубы. Разбитые руки, «рабочее состояние».
Мы работаем.
Джеб в левую лапу. Кросс в правую. Он подставляет точно, смещает чуть, задаёт ритм, ловит. Я бью мягко, контролируя вложение, потому что гречка ещё сидит под рёбрами тёплым комком.
— Короче джеб, — говорит он.
Короче. Выстреливаю от плеча, ловлю возврат, локоть к рёбрам.
— Ещё.
Ещё. Лапа хлопает, звук плотный, чистый.
— Ротация бедра.
Разворачиваю, удар уходит на полтора сантиметра дальше, он кивает, и я чувствую этот кивок всем позвоночником, потому что его одобрение делает со мной вещи, о которых я не собираюсь думать.
— Хорошо, — говорит он. Просто «хорошо». Одно слово. И внутри что-то переворачивается, мягко, тепло.
Мы молчим оба. Обе стороны этой войны молчат по условиям перемирия, которое никто не объявлял, но которое держится на двух правилах: он не спрашивает, почему я не пришла в субботу, я не спрашиваю, обо что он разбил руки.
Но я смотрю на его правую лапу. Каждый раз, когда мой кулак входит в неё, рука принимает удар, пальцы под бинтом напрягаются, и от каждого моего удара ему больно, и он не убирает руку, и не морщится, а я бью на тридцать процентов, хотя могу семьдесят, потому что бить сильнее значит делать ему больнее.
И мне не всё равно.
Это катастрофа масштаба, который я не умею оценивать, потому что мне никогда не было не всё равно, больно ли мужчине, до которого я дотрагиваюсь. Было плевать, когда Костян ныл после моего удара в пах. Было плевать, когда Витя хромал после спарринга. Мне было наплевать на всех мужчин, которых я когда-либо била, и на тех, которых не била, тоже.
А сейчас я бью в лапу на тридцать процентов и стараюсь попадать в центр, чисто, ровно, чтобы ладонь приняла удар равномерно, чтобы давление не ушло в край, где кожа разбита, и от этой заботы, спрятанной в каждом ударе, мне хочется сесть на пол и больше не вставать.
— Мидл-кик, — командует он. — Левый.
Бедро разворачивается, голень летит, подъём стопы входит в лапу на его правом боку, и он принимает, перенаправляет, и я чувствую через контакт, как его корпус пружинит, как двигается косая мышца под его футболкой, и стопа ощущает это движение, и мне надо прекратить.
— Ещё. Лоу. Выход, разрыв дистанции, назад.
Он работает молча, я работаю молча, и между командами тишина, и она не такая, как на прошлой неделе. Та была стеклянной, мёртвой, пустой. Эта полная, набитая всем, о чём мы не говорим, она давит на стены, и если бы кто-то вошёл, он бы задохнулся от плотности воздуха, в котором мы стоим.
К десяти он объявляет перерыв. Снимает лапу с левой, стягивает правую осторожно, зубами расстёгивая липучку, и вот тогда, когда он отворачивается к скамейке положить лапы и думает, что я не смотрю, его правая рука повисает вдоль тела, и пальцы едва заметно подрагивают.