Тремор.
Когда он заметил мой в первый день, я чуть не прокусила ему горло.
А теперь я вижу его тремор. На его пальцах. На руке, которую он разбил о мешок, пока я лежала и смотрела в потолок. И мне не хочется его за это убить. Мне хочется взять эту руку и держать, пока пальцы не перестанут дрожать, и от этого желания немеют губы.
— Сядь, — говорю я.
Он оборачивается.
— Сядь. На скамейку. Давай руку.
Он стоит неподвижно. Смотрит, и за стёклами я вижу, как зрачки сужаются, расширяются, снова сужаются: он считает, прогнозирует, выстраивает схему происходящего и не может, потому что я не вписываюсь в его схему. Я никогда в неё не вписывалась.
— Марина.
— Сядь, Вознесенский.
Он садится.
Что-то меняется в раскладе, и я чувствую это раньше, чем понимаю. Он сидит, а я стою. Впервые мне не приходится запрокидывать голову, чтобы смотреть ему в лицо. Его двухметровая громада на узкой скамейке, колени разведены, локти на бёдрах.
Это я смотрю сверху. Это он ждёт, что я сделаю. И от этой перемены мест у меня под рёбрами разливается что-то горячее и тёмное, незнакомое.
Я достаю из рюкзака аптечку. Стерильные салфетки, флакон хлоргексидина, тюбик с заживляющей мазью, рулон марлевого бинта, ножницы, пластырь. Я присаживаюсь перед ним на корточки, между его разведённых колен, и оказываюсь так близко, что чувствую жар, идущий от его тела после нагрузки, и запах разгорячённой кожи поверх зелёного чая, и мне приходится сглотнуть, прежде чем я могу говорить.
— Руку.
Он протягивает правую. Медленно. Ладонью вверх, как тогда, в первый день, когда я мотала ему бинты перед спаррингом с Витей, только тогда я затянула до рубцов, нарочно, зло, и мне было плевать.
Сейчас плевать не получается.
Его рука тяжёлая и горячая в моих ладонях, она целиком накрывает обе мои, и я держу эту руку, которая укладывает на пол людей вдвое тяжелее меня, и она лежит в моих пальцах послушно, открытая, беззащитная стороной ладони вверх, и я понимаю, что он отдал мне самое уязвимое, что у него есть.
Я разматываю старый бинт и чувствую, как ткань, присохшая к ране, тянет его кожу, и он не шипит, не дёргается, только дышит чуть глубже, и я слышу этот его выдох прямо над собой, и от того, что он близко, и что я между его коленей, и что он дышит мне в макушку, по спине вниз бежит тепло, медленное, тяжёлое, оседающее внизу живота.
Под бинтом его костяшки: содранная кожа, отёк, бурая корка по краям, свежая розовая ссадина на среднем пальце, другая, глубже, на безымянном, и старая мозоль на указательном, грубая. Его рука похожа на мою так, что в горле встаёт ком.